РАЗСКАЗЪ.
I.
Весной 1875 года я пріѣхалъ въ Приволжскъ держать экзаменъ на уѣзднаго учителя и остановился у своего стараго товарища по семинаріи, Леонида Ивановича Марлова. Онъ съ старушкою-матерью жилъ тогда на углу Грузинской улицы и Хлѣбной пристани, въ собственномъ домѣ, окна котораго прямо выходили на Волгу. Въ крошечныхъ комнаткахъ этого стариннаго поповскаго домика царили простота и патріархальность -- совершенно старосвѣтскія. Неуклюжіе диваны, обитые клеенкой, тяжелые огромные столы и кресла подъ красное дерево, пузатые комоды съ мѣдными ручками, портреты архіереевъ на стѣнахъ, поющія двери съ высокими порогами, на которыхъ непривычный человѣкъ безпрестанно спотыкался, герань и плющъ на окнахъ -- отъ всего этого вѣяло милой стариной, привѣтливой, гостепріимной и добродушной. Маленькая фигурка старушки-попадьи въ капотикѣ дикаго цвѣта и стараго покроя, съ вѣчнымъ чулкомъ въ рукахъ, совершенно дополняла эту обстановку и чудесно съ нею гармонировала. Зато самъ Леонидъ, или какъ называли его товарищи -- Лео, представлялъ полнѣйшій контрастъ съ мирною патріархальностью отеческаго жилища. Въ великому неудовольствію старушки -- ее звали Христиной Павловной -- онъ на каждомъ шагу нарушалъ привычный строй ея жизни, и въ старозавѣтный поповскій режимъ вносилъ массу новшествъ, начиная съ скоромнаго въ посту и кончая Миллемъ и Спенсеромъ, валявшимися рядомъ съ псалтыремъ и библіей на угольникахъ, накрытыхъ вязаными салфетками. Этотъ безпорядокъ страшно возмущалъ добрую старушку и служилъ для нея вѣчнымъ поводомъ въ воркотнѣ и препирательствамъ съ сыномъ, котораго въ сущности она до безумія любила.
-- Ишь, опять свои богомерзкія книжонки вездѣ разбросалъ!-- ворчала Христина Павловна, замѣтивъ на столѣ истрепанный томъ Дарвина, забытый Леонидомъ.-- Сколько разъ говорила:-- не клади ты ихъ во мнѣ подъ образа,-- нѣтъ, положитъ да положить. Экій неслухъ-малый, право, неслухъ!
И она чуть не съ ужасомъ брала въ руки "богомерзкую книжонку" и водворяла ее въ комнату сына.
Но истинное наказаніе для нея было, когда къ Леониду собирались товарищи. Тихія комнатки наполнялись шумнымъ говоромъ молодыхъ голосовъ, слышался раскатистый смѣхъ, горячіе споры, пѣсни, звуки гармоники или гитары, табачный дымъ клубами несся изъ комнаты Леонида и насквозь пропитывалъ елейную атмосферу домика -- и старыя лапушистыя герани укоризненно вздрагивали на окнахъ, а архіереи на стѣнахъ мрачно хмурились и, какъ будто покачивая головами, грозно посматривали на старушку.
"Что же это ты, старая грѣховодница, затѣяла?-- казалось, говорили они ей.-- Не взирая на наше присутствіе, этакое ты непотребство у себя въ домѣ допускаешь, а? Бога ты, должно быть, совсѣмъ забыла..."
-- Охъ-хо-хо, прости ты меня, Царица Небесная, Владычица Пресвятая!-- вздыхала Христина Павловна на безмолвныя укоризны архіеревъ, и еще усерднѣе принималась постукивать спицами чулка. Но какъ разъ въ эту минуту изъ комнаты сына вырывались могучіе звуки "Дубинушки", и чулокъ вздрагивалъ въ рукахъ старушки.
-- О, Господи!-- шепчетъ она, избѣгая глядѣть на архіереевъ.-- И пѣсни-то все срамныя поютъ, безстыдники! Бывало, покойникъ въ кои-то вѣки псаломъ споетъ, да и то потихоньку, важно этакъ да степенно. А эти ишь что выдумали -- пѣсни бурлацкія пѣть!.. Прости ты, Господи, согрѣшеніе мое...
Не мало огорчало старушку еще и то обстоятельство, что Леонидъ, вопреки семейнымъ преданіямъ и завѣтамъ, не пошелъ по "духовной части". По мнѣнію Христины Павловны не было ничего выше и благороднѣе служенія церкви, и она частенько принималась упрекать насъ за то, что мы пренебрегли столь высокимъ и святымъ поприщемъ.