-- Какъ тебѣ не стыдно!-- упрекалъ я его.-- Вѣдь пора!
-- И то пожалуй пора,-- согласился Леонидъ, протирая глаза.
На улицѣ было уже настоящее п е кло. Поднимался вѣтеръ и недавно еще нѣжно-голубое небо было покрыто тяжелыми, грязно-желтаго цвѣта, облаками пыли. Проходя мимо часовщика, мы увидѣли, что было уже около двѣнадцати.
-- Э-э-э!-- пробормоталъ Леонидъ.-- Опоздали!
-- Ну, вотъ видишь!-- накинулся я на него.-- Кто виноватъ? Зачѣмъ спалъ?
-- А ты зачѣмъ не разбудилъ?-- возражалъ Леонидъ.
Однако мы все-таки рѣшили идти и, обливаясь потомъ, еле тащились по раскаленнымъ плитамъ троттуара. Отъ тополей и березокъ уже не вѣяло холодкомъ; онѣ стояли печальныя, сѣрыя, повѣсивъ свернувшіеся отъ жары листья.
Опять тотъ же подъѣздъ и тотъ же швейцаръ, но уже не въ галошахъ на босу ногу и не съ метлой, а въ ливреѣ и съ "Ежедневкой" въ рукахъ. Увидѣвъ насъ, онъ прищурился и сдѣлалъ видъ, что не узнаетъ насъ.
-- Что вамъ?
-- Лимонадовъ дома?