Последний год жизни поэта занят был изданием журнала, о котором давно он думал и хлопотал, но которого все не успевал начать. Приступив наконец к изданию "Современника", Пушкин с увлечением принялся за него, желая сделать из него издание с благородным, серьезным тоном и характером, которое могло бы противодействовать легкому, насмешливому взгляду на литературу, развивавшемуся тогда в "Библиотеке для чтения". В журнале Пушкина приняли участие Гоголь, Жуковский, князь Вяземский. Сам издатель чрезвычайно много работал для журнала, помещая в нем особенно много прозаических статей.
Стихотворения Пушкина в последнее время отличаются особенно религиозным характером. Он даже занимался в это время переложением житий святых и чуть ли не участвовал в составлении "Словаря святых, прославленных в российской церкви".7* Он обещал идти еще дальше по этому пути, но судьба не дала ему выразить этого направления ни в каком великом издании. Страшный удар поразил поэта в то самое время, когда он готовился изумить Россию новыми творениями, каких от него не ожидали.
27 января 1837 года он ранен на поединке Георгом Геккерном (Дантесом) и 29-го скончался. Грустно рассказывать трагическую историю его кончины; впрочем, описание ее читала уже вся Россия в дивном письме Жуковского к отцу поэта. В последние дни жизни поэта русская публика выказала к нему свое участие. Во время предсмертной агонии дом его с утра до вечера полон был народом, и целые толпы стояли на улице, желая иметь известие о его положении. Тысячи народа собрались в день его погребения, чтобы в последний раз взглянуть на своего любимого поэта. Тело Пушкина предположено было отправить в Святогорский Успенский монастырь, находящийся в четырех верстах от Михайловского. Для избежания шумного многолюдства при проводах тело отправили в самую полночь, и об этом знали только немногие, самые близкие друзья его. Л. И. Тургенев проводил его до последнего жилища.
Прошло двадцать лет со времени смерти великого поэта. Умолкли личные страсти и предубеждения против него, охладели и пламенные увлечения тогдашних юношей. Русская публика привыкла к имени Пушкина, как своего великого национального поэта. Она до сих пор его перечитывает и наслаждается живою прелестью его стихов. Она теперь еще лучше понимает его, нежели в то время, когда новость и блеск его произведений, ослепляя все глаза и увлекая все сердца, препятствовали холодному, правильному рассмотрению сущности характера его произведений. Теперь для Пушкина настало потомство. Не те уже мы, каковы были четверть века тому назад.
Бесцельное направление исключительной художественности для нового поколения -- уже прошедшее, имеющее только свою, долю исторического значения. В этом прошедшем яркой звездой красуется Пушкин, и заря нового литературного движения, конечно, не потемняет еще его блеска. Еще мы можем им любоваться; еще мы чувствуем и на себе отражение того блеска, который недавно был восхваляем как солнечное сияние. Теперь мы понимаем возможность иного, еще более яркого и благотворительного светила на горизонте русской поэзии -- светила, в лучах которого потонут все наши звезды. Но пока оно взойдет, у нас еще долго будут ярко блестеть лучи поэзии Пушкина.
Значение Пушкина огромно не только в истории русской литературы, но и в истории русского просвещения. Он первый приучил русскую публику читать, и в этом состоит величайшая его заслуга. В его стихах впервые сказалась нам Живая русская речь, впервые открылся нам действительный русский мир. Все были очарованы, все увлечены мощными звуками этой неслыханной до тех пор поэзии. Прежде того поэты русские в наемном восторге воспевали по заказу иллюминации, праздники и другие события, о которых сами не имели никакого понятия и до которых целому народу не было никакого дела. Потом, освободившись от этого шутовского занятия, эти почтенные люди обратились к гуманным идеям, но, по обыкновению, поняли их совершенно отвлеченно от жизни и начали строить здание золотого века на грубой почве. Таким образом, литература ударилась в сентиментальность: оставляя в стороне существенные бедствия, плакали над вымышленным горем,8* преклоняясь пред господствующим пороком, казнили порок небывалый и венчали идеальную добродетель. Убедившись наконец в бесплодности этого слезного направления, с начала нынешнего столетия поэзия наша решается сознаться, что действительный мир не так хорош, как она его изображала. Но зато она нашла утешение нам в каком-то другом, эфирном, туманном мире, среди теней, привидений и прочих призраков. Она грустила о чем-то, темно и вяло воспевала и нечто, и туманную даль,9* стремилась к чему-то неведомому. Из земных предметов она удостоивала воспевать только возвышенные чувства да эротический разгул. Пушкин в первые свои годы заплатил дань каждому из этих направлений, но скоро он умел освободиться от них и создать на Руси свою самобытную поэзию. Воспитанный в семействе и в жизни, учившийся в то время, когда после событий Отечественной войны русские стали приходить к самосознанию, имевший случай войти в соприкосновение со всеми классами русского общества, -- Пушкин умел постигнуть истинные потребности и истинный характер народного быта. Он присмотрелся к русской природе и жизни и нашел, что в них есть много истинно хорошего и поэтического. Очарованный сам этим открытием, он принялся за изображение действительности, и толпа с восторгом приняла эти дивные создания, в которых ей слышалось так много своего, знакомого, что давно она видела, но в чем никогда не подозревала столько поэтической прелести. И Пушкин откликнулся на все, в чем проявлялась русская жизнь; он обозрел все ее стороны, проследил ее во всех степенях, во всех частях, ничему не отдаваясь исключительно. Мы не считаем этой разнохарактерности, этого отсутствия резко обозначенного направления особенным достоинством поэта, как хотели некоторые; но мы убеждены, что это было необходимым явлением, принадлежащим самому времени. Так было у нас с наукой, когда первый русский ученый, открывший нам, что есть науки, должен был сам сделаться и химиком, и физиком, и историком, и политико-экономом, и оратором, и вдобавок еще -- пиитом.10* Так было при начале нашей поэзии, когда в одном лице мог совмещаться одописец, баснописец, сатирик, элегист, трагик, комики пр.11* Так было и теперь при открытии действительности: это был еще новый, неизведанный мир; трудно было решиться избрать в нем что-нибудь одно. Нужно было попробовать много разных дорог, прежде чем остановиться на какой-нибудь из них. Все привлекало к себе, все казалось столь прекрасным, что невольно вырывало сладкие звуки восторга и очарования из молодой груди поэта. И толпа внимала ему с благоговейной любовью: для нее этот стих, эти образы были светлым воспоминанием того, о чем до сих пор она не смела и думать (иначе), как о пошлой прозе, как о житейских дрязгах, от которых надобно стараться держать себя подальше. И в этом-то заключается великое значение поэзии Пушкина: она обратила мысль народа на те "предметы; которые именно должны занимать его, и отвлекла от всего туманного, призрачного, болезненно-мечтательного, в чем прежде поэты находили идеал красоты и всякого совершенства. Поэтому не должно казаться странным, что очарование нашим бедным миром так сильно у Пушкина, что он так мало смущается его несовершенствами. В то время нужно было еще показать то, что есть хорошего на земле, чтобы заставить людей спуститься на землю из их воздушных замков. Время строгого разбора еще не наступало, и Пушкин не мог вызвать его ранее срока. Да это было бы и бесполезно: немногие избранные тогда поняли бы его, а масса осталась бы при своих мечтаниях. Теперь же стих Пушкина приготовил форму, в которой уже могли потом явиться высшие создания, а его влияние на публику сделало ее способнее к принятию и пониманию этих созданий. Она поняла уже цену жизни в сладкозвучных строфах Пушкина, и теперь самое горькое негодование на житейскую пошлость только подвинет людей к исправлению, а не унесет их от земной действительности в надзвездные пространства.
Так теперь смотрим мы на историческое значение поэзии Пушкина. Но в его время нельзя еще было ясно понять этого, и он сам не сознавал вполне своего назначения. Это, конечно, и не могло быть иначе: как поэт, Пушкин прежде всех сам должен был увлечься тем, чем увлекал других; как поэт известного времени и народа, он должен был прежде всего принадлежать своему времени, своему народу. Он не был из числа тех титанических натур, которые, сознав свое разумное превосходство, становятся над толпою в уединенном величии, не наклоняясь до ее понятий, не возбуждая ее сочувствий, довольные только собственной силою. Нет, Пушкин шел в уровень с своим веком. Несмотря на свои уверения о презрении к толпе, он угождал ей; иначе нельзя было бы объяснить того громадного успеха, каким он пользовался в публике. Она никогда не награждает особенной любовью того, что выше ее понятий. Оценка гениев, опередивших свой век, совершается в потомстве.
Впрочем, и Пушкин не всегда следовал своему правилу:
К чему бесплодно спорить с веком?
Обычай -- деспот меж людей.12*