Рассказ
Не было ни одного человека в губернском городе Покорске, который бы мог оставаться хладнокровным, когда заходила речь о Петре Спиридоныче Ошарском, секретаре гражданской палаты. Отзывы о нем были очень разнообразны, но тон их был всегда самый горячий и восторженный. Петр Спиридоныч был едва ли не единственным предметом, на котором по целым часам мог держаться у покорских граждан одушевленный разговор. Старички спорили о нем с молодыми, женщины интересовались им наравне с мужчинами, даже дети оставляли свои игрушки и внимательно прислушивались, как скоро в разговоре упоминалось имя Петра Спиридоныча. И в самом деле, Ошарский был, может быть, самым замечательным человеком в целой Покорской губернии. Он был еще молодой человек, всего лет тридцати с небольшим, но уже носил пряжку за пятнадцатилетнюю беспорочную службу. Лет пятнадцати, исключенный из семинарии, поступил он писцом в духовную консисторию, оттуда перешел в полицию, затем в уездный суд и наконец втерся в гражданскую палату. Красивым почерком, а всего более почтительностию к начальству и точным исполнением своих обязанностей, он скоро заслужил расположение своего столоначальника и даже обратил на себя милостивое внимание секретаря. Года через два он был помощником столоначальника, через четыре столоначальником, а через десять секретарем. В пять лет своего секретарства он успел выстроить себе два дома, выгодно жениться, купить на имя жены деревеньку и еще положить, как говорили, порядочный капитал в ломбард (по понятиям покорских жителей всякий достаточный человек непременно должен иметь деньги в ломбарде). С этой стороны обыкновенно и рассматривался Ошарский своими согражданами. Личные его качества менее возбуждали общее внимание, и многие даже удивлялись, что отчего такое счастье во всем человеку, не имеющему в себе ничего необыкновенного. Вообще многие отзывались о нем с завистливым негодованием, другие с почтительной завистью, а третьи, с бескорыстным сознанием его превосходства, ставили его в пример своим детям и племянникам.
Но история о том, как Петр Спиридоныч сделался секретарем, заслуживает особого описания. Он достиг этого сана сам собою, своими личными достоинствами. Достоинства эти были действительно замечательны. Он выставлял себя человеком очень образованным, говорил, что никаких отвлеченностей не признает и создавать для себя призраки не имеет ни малейшей охоты. Нередко сбивал он с толку ученейших людей, учившихся в семинарии и даже в духовной академии, своими положительными вопросами. "Да где же граница между побуждениями чувственными и духовными, возвышенными, как вы называете? -- говорил он. -- Что же такое честность, если она, по-вашему, имеет безусловный смысл? Объясните мне, пожалуйста, чего ради должен я о себе заботиться меньше, чем о других, и своей выгоде предпочитать чужую?.." И, задавши подобный вопрос, Петр Спиридоныч выставлял вперед одну ногу, левую руку упирал себе в бок, а правой поправлял очки на своем прямом и востром носу и затем устремлял дерзкий взгляд на своего собеседника. Этого взгляда никто не выдерживал; ученые мужи принимались иногда за метафизические объяснения, но Ошарский мгновенно поражал их диалектикой здравого смысла, как называл он свое красноречие. И любо было посмотреть на него, когда он торжествовал свою победу над "семинарской софистикой", как говорил он сам. Речь его текла свободно и живо, глаза так и сверкали, кровь так и переливалась в крупных очертаниях его рябоватого лица. Подумаешь, что стоит перед тобой энтузиаст и пропагандист каких-нибудь новых идей, а он просто -- секретарь гражданской палаты... Его резкость и гордый вид были приобретены долговременной привычкой властвовать и непривычкой встречать неудачи. Во всей палате не было человека, который бы сколько-нибудь сносно знал законы; Ошарский же знал отлично не только то, что есть в законах, но и то, чего совсем нет в них. Он мог кого угодно запутать и несколько раз заставлял старика председателя отказаться от мнения, уже утвержденного и подписанного им, пугая его следствием и Сибирью. Полный сознания собственного достоинства, он не унижался перед всяким, кто только был повыше его чином или побогаче сотней рублей дохода. Напротив, он даже отличался особенной самоуверенностью в обращении с такими людьми и большую часть их держал в руках. Дерзкое самовольство было в характере Ошарского. За него изгнали несносного мальчишку из семинарии, за него же терпел он множество неприятностей в первое время своей службы. Горький опыт научил наконец Ошарского смирению, и он смирился, но и смирился по-своему. Вместо того чтобы замолчать и превратиться в бессловесного слушателя и исполнителя чужих приказаний, он заговорил еще громче прежнего, только совершенно в другом роде. Он заметил, что столоначальник его не любит французского табаку и чиновников из университета, и принялся наповал ругать французский табак и университеты. Он узнал, что один из писцов -- племянник секретаря и пользуется его протекцией, и постарался сблизиться с племянником, чтобы выразить пред ним свое удивление и благоговение к дядюшке. Председатель обращал особенное внимание на то, чтобы у прописных букв головки делались самые маленькие, и Ошарский скрепя сердце стал писать так, что его глаголи и рцы 1 походили на огромнейший шест, с едва заметною наверху скворечницей. Мало того, он громко принялся спорить и доказывать, что такой способ написания букв действительно самый удобный и красивый. Таким образом, Петр Спиридоныч был постоянно на виду у начальства и обращал на себя его внимание с самой отличной стороны Для него же самого такой переворот в деятельности не представил особенных затруднений. Он воображал себя в положении охотника, расставляющего силки для птичек, и про себя потешался глупостию своих жертв. Скоро, однако ж, натура взяла свое, и, сделавшись столоначальником, Петр Спиридоныч начал исподтишка утирать нос своему секретарю, а председателю и в ус не дул, хотя, по привычке, и продолжал выводить скворечницы на прописных буквах. Через несколько времени секретарь убедился, что с Ошарским ссориться опасно, и заключил с ним союз, сделавши его своим помощником. Это соединение было тем необходимее, что тогда приближались выборы и поговаривали, что на следующее шестилетие старый председатель не будет выбран. Слухи, впрочем, не оправдались; дворяне привыкли уже к старику и опять его выбрали, тем более что и не за что было забаллотировать его: он никому не сделал зла -- "здоровьем был он слаб и все дела секретарю оставил",2 а секретарь был человек благонамеренный и даже честный, насколько дозволяло ему его положение. Зато в палату прислан был новый товарищ председателя, молодой человек, весьма горячо хлопотавший о честности. Петр Спиридоныч тотчас понял, в чем дело, и решился сделать хорошее употребление из добрых расположений нового поборника честности. Случай к этому представился очень скоро. Однажды поутру Ошарский сидел в своей комнате, допивая чай и просматривая дела, которые были на очереди в тот день, как вдруг отворилась дверь и пред ним предстал стройный молодой человек в гусарском мундире.
-- Не вы ли господин Ошарский? -- обратился он к Петру Спиридонычу, не снимая фуражки.
-- К вашим услугам-с... Что вам угодно? -- отвечал хозяин, не вставая с места.
-- Мне посоветовали обратиться к вам по этому чертовскому делу, которое вы, верно, знаете,-- ну, об этом глупом балакаевском наследстве, -- продолжал гость, разваливаясь в креслах.
-- Ах, так вы -- господин Балакаев!.. Не угодно ли чаю?
-- Ну его к черту!.. Какой Балакаев... Не дай бог быть Балакаевым. Я просто Струшин...
-- Струшин!.. Так вам чего же от меня угодно? Я для вас ничего сделать не могу...
-- То есть -- это значит, что Балакаев успел уже вас купить... Да ведь я сам человек, понимающий эти дела... Не с пустыми руками пришел к вам...