-- Вот -- спросите Андрея Васильича. Да и в расписке-то я должен был написать: "...в чем обязуюсь в непродолжительном времени от оного секретаря представить вышереченному Струшину расписку, в противном же случае неустойку всей суммы принять на себя".
-- Ну, что же это вы набедокурили тут, Петр Спиридоныч?.. Черт знает -- умный человек, кажется, а всегда пакость какую-нибудь сочинит... Не могу же я вам, при нынешних обстоятельствах, такой расписки давать... Не прежние времена. В такую впутаешься историю... и как не сообразить было...
-- Как вам угодно, Петр Кириллыч, мое дело тут сторона... А только что я думал, что вы этим делом брезговать не будете. Тут ведь десятками тысяч пахнет. Можно его на пять лет протянуть; оно ведь только еще начато. И Струшин такой молодец, что знает, кем и как взяться... Такие дела не часто и у нас случаются... А коли не хотите, так я ему так и напишу. Назад ли он деньги возьмет или передать кому другому велит, мне ведь все равно, я только по расположению к вам, зная ваш характер.
-- Что тут мой характер! Дело-то дрянь ты сделал. Само собой, что за молодца надо взяться; само собой, что такого дельца мы с тобой, может, еще-то и не дождемся. Да неужто нельзя без расписки было? Сам-то дал, да и меня втюрил тут же -- в чужом пиру похмелье.
-- Я уж, Петр Кириллыч, отговаривался, отговаривался, ничто не берет-с, -- отвечал Ошарский, а сам посмотрел на Аменского, как бы говоря глазами: "подивитесь-ка бессовестности; говорит, что ему тут похмелье в чужом пиру".
Аменский отвечал взором, полным негодования, и жестом, выражавшим желание плюнуть в глаза гнусному секретарю.
-- Этакая ведь история, подумаешь. Ну, что тут станешь делать! Просто сообразить никак не могу.
Соображение Петра Кириллыча в это время действительно несколько притупилось, потому что обед подходил уже к концу, а гостеприимный хозяин не забывал в промежутках разговора потчевать своего гостя очищенным. Когда встали из-за стола, секретарь велел Ошарскому написать расписку и дать ему подписать, вместе с деньгами. Расписка была уже готова, и все дело слажено в несколько минут. Аменский, по просьбе Петра Спиридоныча, подписался как свидетель. После этого Ошарский завел речь о преимуществах русской водки перед заморскими винами, а Андрей Васильич вступил с ним в горячий спор, упрекая его в квасном патриотизме.
Видя, что делать тут более нечего, секретарь встал, покачиваясь, отыскал кое-как шляпу и палку и простился с хозяином. Ошарский его не удерживал.
-- Вот гадина-то! -- сказал Аменский, как только секретарь вышел из комнаты.