Михаил Иванович!

Я был необыкновенно рад, когда получил твое письмо1 и увидел, что ты перестал на меня дуться и снова обращаешься ко мне с родственным участием и советом. Я давно ожидал и желал этого и если не писал тебе, то потому, что думал, что ты примешь мои слова совсем не так, как мне бы хотелось. Для избежания всякого рода неприятностей я решился молчать и молчал. Кажется, что я в самом деле поступил довольно благоразумно. Не имея обо мне, собственно, никаких сведений, не зная никаких подробностей о моей жизни, потому что я никогда и никому в последний год не писал об этом, не встречаясь, наконец, с моими убеждениями, которых ты не знал, -- какую причину мог ты иметь, чтобы сердиться на меня?.. И вот ты возвращаешься к прежним воспоминаниям, оставляешь свои подозрения и упреки, и снова между нами возможна дружеская откровенность и братская любовь.

Благодарю тебя за доставление сведений о Катерине Петровне и Александре Максимовне. Последней я уже давно писал

75. Ф. В. БЛАГООБРАЗОВОЙ

20 -- 25 апреля 1855. Петербург

20 апр. 1855 г., СПб.

Две недели тому назад, печальный и полубольной, получил я Ваше письмо,1 милая тетенька. Благодарю, что так скоро Вы отвечали мне. Оно меня утешило, успокоило, обрадовало, насколько может теперь радовать меня что-нибудь. Ваше известие о болезни Ванечки показало мне, что она не так опасна; но все-таки я не могу еще вполне успокоиться. Ведь золотуха-- болезнь у нас наследственная; не лучше было бы выгнать ее всю, нежели заставлять спрятаться? Что, ежели она падет на какие-нибудь внутренние части и сделается неизлечимою? На Вас, впрочем, я вполне надеюсь, и все мои печальные размышления об этом предмете порождены письмом бедной нашей Катеньки,2 которая пишет, что у ней тоже золотуха бросилась в глаза и она ходит завязанная. Там кто же о ней позаботится? Не будет там таких попечений, такого уходу за ней, как за Ванечкой, потому что там хоть и добрые, но не родные люди. Дай бог, чтобы помог ей доктор Ренненкампфа!.. Они1* так добры и так внимательны к ней, как видно, что я от души прощаю им пренебрежение, которое оказали они моему письму к ним, не ответивши на него ни строчки. Как скоро Вы будете иметь сведения о Катеньке, каким бы то ни было образом, -- напишите мне, пожалуйста, все. Может быть, и ей не долго жить...

Вы пишете, что я не собрался поблагодарить А. М. Прутченко за их2* благодеяния сестрам моим. Мог ли я это сделать? Мог ли я допустить подобную небрежность и рассеянность с моей стороны? Напротив, через несколько дней по получении Вашего известия о проводах Катеньки я писал, от 29 ноября, письмо к Борису Ефимовичу и к Александре Максимовне, в котором, как Вы можете догадываться, не забыл излить свои благодарные чувства. Потому-то я и просил Вас, еще в конце декабря, узнать, получено ли ими мое письмо.3 Между тем я до сих пор этого не знаю, и, может быть, в самом деле считают меня неблагодарным и невежею -- думая, что я не хотел написать и поблагодарить наших благодетелей. По крайней мере я уверен, что Вы не считаете меня способным на такой поступок.

Никак не могу надивиться, что значит двухмесячное молчание Василия Ивановича. Я ему писал в последний раз от 18 февраля4 о нашем деле по дому, объяснял, что, несмотря на отказ Клейнмихеля, можно еще употребить некоторые средства и хлопоты; но он не говорит мне ничего -- ровно ничего, так же как и Трубецкие. Я думаю, что я имею право знать, что делается у нас в доме, что я даже обязан заботиться об этом, и оставлять меня в таком полном неведении довольно странно. Я никак не могу беспрестанно посылать письма. У меня слишком мало времени, да и денег-то немного. Письмо, которое Вы читаете, начато было, как видите, еще 20 апреля, а дописывается и отправляется 25-го, потому что на неделе не было у меня денег на конверт3* и только в воскресенье мог я сходить к Галаховым, где хранится небольшой остаток моей суммы в моем чемодане. Следовательно, больших претензий на неисправность мою в корреспонденции нельзя иметь. Говорю это не для того, чтобы разжалобить Вас; пожалуйста, не беспокойтесь нисколько о мне лично; я хочу только объяснить Вам, какие ничтожные, по-видимому, обстоятельства могут задержать мои дела и набросить дурную тень на человека. Что же делать? Не перестроишь мнения Екатерины Петровны,4* которая воображает, что я позабыл о ней, утопая в роскошных удовольствиях столицы, предаваясь всем влечениям молодого сердца и увлекшись вихрем своевольной жизни, -- без гроша денег и с жестокою тоскою в душе... Что же? Пусть воображает!.. Пришлите мне, впрочем, адрес ее: может быть, в горькую минуту и напишу к ней... Мне как-то еще в сентябре писал Василий Иванович ее адрес, да я затерял то письмо.

Что еще я скажу Вам, моя милая, дорогая тетенька? Право, боюсь начать, чтобы как-нибудь не свернуть на свою постоянную грустную, несчастную тему. Горько мне жить, моя милая, добрая тетенька. Один я остался на этом свете, и, к моему великому несчастью, так еще я неопытен, так неразвит, так слаб духом, что не могу победить себя, не могу найти себе успокоения и утешения в лучшей, возвышенной деятельности... Изредка доходит ко мне слабый голос любви и родственного участия от вас,5* из Нижнего, и потом опять я остаюсь как в пустыне. А мои сестры? Ниночка и Анночка? Их судьба тяготит и тревожит меня: я готов был бы броситься в огонь и в воду, чтобы доставить им счастье; но напрасны были бы эти жертвы! Нужно что-то другое сделать, и -- я не знаю, что именно!..