Будь умна, люби также и Ванечку, старайся учить его, занимать и веселить так, чтобы из него вышел умный и добрый мальчик. Помни обо мне, милая сестра моя... Будь уверена, что и я тебя помню, хоть и не часто пишу к тебе. Может быть, удастся нам и свидеться в это лето. Мне очень этого хочется. Не знаю только, будут ли лишние деньги... Теперь я пока посылаю тебе 25 руб. на именины. Я нарочно постарался скопить их к этому времени, чтобы сделать тебе удовольствие и доказать, что я тебя помню. Анночке тоже я хотел послать, да к тому времени не было еще у меня денег... Впрочем, ты, если хочешь и если нужно, можешь поделиться с ней. Надеюсь, что тетенька Варвара Васильевна не обидится этим... Прощай, моя милая Ниночка. Пиши ко мне. Шаль, если ты не получила моего письма от 3-го числа этого месяца.

Твой брат Н. Добролюбов.

96. В. В. КОЛОСОВСКОЙ

24 марта 1856. Петербург

Марта 24, 1856 г., СПб.

Сегодня я исповедывался и приобщался святых тайн, любезная моя тетенька Варвара Васильевна, и сегодня непременно хочу писать к Вам, чтобы хоть на этот раз поверили Вы искренности моих слов. Признаюсь, последнее Ваше письмо * глубоко огорчило меня, стоило мне много грусти. Тяжело было мне перенести горькое впечатление от него и удержаться от того, чтобы ту же минуту сесть и написать на него резкий, холодный ответ. К счастию, я переломил себя и теперь, через неделю, могу спокойно и мирно говорить с Вами. Знаете ли, что мне всего грустнее? Это -- Ваша неискренность. Я знаю, мой друг, моя прошлая радость, моя постоянная заступница в прежние времена, -- я знаю, милая тетенька, что Вы не перестали любить меня. Я не поверил бы Вашей нелюбви, хотя бы всеми возможными клятвами уверяли меня в этом. Может быть, Вы сами хотите уверить себя, что не любите меня; но я очень хорошо знаю Ваши чувства. Представьте, если бы вдруг пришли и сказали Вам, что я умер, или что за ослушание властям сослан в Сибирь, в каторжную работу, или что от чрезмерных занятий ослеп и не могу более продолжать ученья, -- право, Вы бы пожалели не менее, а может быть, и поболее всякого другого, -- даже поплакали бы. К чему же принуждать себя, нарочно выказывать вид холодности, сухости, насмешливости, когда я так просто, ребячески, по-родному, истинно по-родному обратился к Вам. Ну, положим, Вы оскорбились непочтительностью моего тона: в таком случае Вам бы нужно только заметить мне об этом, опять-таки по-родному и попросту; я бы с благодарностью принял замечание и на другой раз остерегся. Поверьте, тетенька, что мои чувства всегда оставались к Вам те же, каковы были за три года перед этим. Да, наверное, Вы и сами не думаете того, что написали, -- будто знакомство с знатными людьми заставило меня гордиться и будто я стану смеяться над Вашими письмами? И неужели Вы, в самом деле, по этой причине не писали ко мне с лишком полгода? Мне стыдно и подумать об этом -- не только оправдываться против таких обвинений. Скажу Вам только, что это мне больно, горько, очень, очень горько... От Вас я никогда не мог ожидать этого.

То же самое намерение выдержать свой характер заметно и в Вашем приглашении меня к себе на каникулы. Я обратился к Вам, прося Вас сказать мне откровенно, могу ли я надеяться на приют. Опять-таки я очень хорошо знал и знаю, что Вы всегда будете мне рады, что Вы меня не прогоните и незваного; но я хотел знать, не обременю ли, не стесню ли я Вас... Ведь я теперь не знаю, как Вы живете: у Вас новое помещение, новая жизнь -- а Вы никогда мне не описывали ее подробностей... Зачем же с таким горделивым смирением говорите Вы мне, что ежели не погнушаюсь и пр. ... Как будто бы я стал уж на такой высоте, что только во дворце могу жить!.. Нет, тетенька, если бы Вы знали, как я живу в институте, Вы не сказали бы этого!..

Боюсь, что Вы опять рассердитесь на мое письмо и скажете: "Ну, вот и правда, что мы не умеем к нему писем писать... Где уж нам к этакому ученому и пр.". Да, любезная тетенька, мы с Вами так просты и добры, что действительно хитрить не умеем, и ежели захотим прикинуться как-нибудь, то мало в нас найдется искусства для этого. Но письмо простое, искреннее, написанное от сердца, -- поверьте, что оно всегда для меня и для всякого порядочного человека дороже и лучше самого лучшего светского красноречия. Ничего в жизнь мою не читал я трогательнее, прекраснее и возвышеннее писем моей матери... В прежнее время я от души восхищался и Вашими письмами, равно как и письмами Фавсты Васильевны. Бог знает с чего Вам вздумалось так охладеть ко мне и прекратить переписку.

Простите меня, пожалуйста, ежели я опять не умел угодить Вам своим письмом. По крайней мере я старался высказать то, что действительно думаю и чувствую, ничего не скрывая от Вас. Право, мы и то уже довольно обижены судьбою; она нас гнала-гнала, и разлучала, и лишала наших милых, и повергала в нищету... Чего уж с нами не было!.. И к этому еще прибавлять добровольные неудовольствия, лишать себя и последней отрады -- дружных, родных отношений между собою, которые одни только и остаются нам в утешение!.. Нет, тетенька, это жестоко -- и для себя и для других. Поверьте мне, самому как-то веселее и легче, когда нет на душе никакой неприязни и неудовольствия, особенно против близких... Простите же мне, тетенька, ежели я в чем виноват перед Вами, и -- помиримтесь...

Дяденьке1* я буду писать в следующем письме (если Вы захотите, чтобы оно было). А теперь передаю мой почтительнейший привет и поклон и прошу молитв и благословения родственного и священнического!