Декабрь 1857 -- начало января 1858. Петербург
Любезный мой Борис! Будь так добр, сообщи Игнатию1* книги, посылаемые тебе от меня, -- "Современник" 1857 года No IX--XII. Тут красным карандашом обведены статьи, писанные мною.1 Игнатий хотел просмотреть их, чтобы видеть, до какой степени справедливы известные тебе обвинения Щеглова относительно моего образа мыслей.2 Я желал бы, чтобы и ты также прочел их, с тою же целью.3 Может быть, из чтения их ты вынесешь и не столь дурное впечатление, как ожидаешь. Надеюсь видеться с Игнатием и с тобой, как скоро нога моя позволит делать продолжительные путешествия по городу. Никогда не перестававший уважать тебя
Н. Добролюбов.
1* Паржницкому, приятелю Николая Александровича и его друзей, бывшему студенту Медико-хирургической академии, испытавшему много бед и не кончившему курса.
1858
135. M. И. БЛАГООБРАЗОВУ
15 февраля 1858. Петербург
Милый мой брат Михаил Иванович!
Из твоих четырех писем я получил, помнится, два. Не писал же к тебе потому, что до конца ноября не знал, куда именно адресовать к тебе письма; после же, когда узнал, что ты уже в Нижнем, -- как-то откладывал все с одного дня на другой. Я, конечно, отличаю тебя от других;1* но все же боюсь, чтобы и ты не стал толковать мои слова в кривую сторону. Поэтому нельзя к вам в Нижний писать в первую свободную минуту, без размышлений и соображений, просто и откровенно. Нужно дождаться более свободного времени и засесть за письмо на несколько часов. Иначе выйдут такие толкования, что только упаси господи. Если в скверную, ругательную минуту письмо написано -- скажут: на нас сердится, нами недоволен, нас ругает... Если в веселую минуту посмеяться вздумаешь в письме -- опять беда: мы ему смешными кажемся. Поэтому и надо стараться, чтобы в письме ни к одному слову нельзя было придраться. Ты знаешь, что это можно сделать, только работа эта чрезвычайно утомительна и длинна, а времени свободного у меня мало. На этом основании я и умеряю себя в переписке. Впрочем, с тобою-то, кажется, я могу еще переписываться, потому что мы уже ругались друг с другом в письмах,2* а с человеком, с которым поругался, как-то уже гораздо легче объясняться. Теперь у меня есть немножко досуга, и потому я надеюсь скоро ответить тебе на следующее письмо, в котором ты дашь мне ответ на следующие вопросы: как идет твоя служба в палате? Кто у вас вместо Кобрита,1 и как он к тебе, и вообще каков, и кто, и откуда? Не имеешь ли ты в виду чего-нибудь другого, кроме палаты, и что именно? Теперь, когда надежды на Трубецкого рушились,3* надо бы тебе (в случае надобности выйти из палаты) придумать что-нибудь другое... Затем -- почему ты бросил мысль о библиотеке?2 Неужели отъезд Трубецких этому помешал? В таком случае нужно сказать тебе, что коммерческий расчет, опирающийся на участие одного человека, -- очень плохой расчет. Без всех этих Улыбышевых, Трубецких и пр. читатели найдутся... Кстати -- что произошло для вас от смерти Улыбышева, о которой прочел я недавно в "Сыне отечества"?3 Вероятно, ничего, кроме плача, -- ни худого, ни хорошего. Напиши, пожалуйста, об этом. Марье Дмитриевне засвидетельствуй мое почтение. У тетеньки Фавсты Васильевны попроси за меня прощения, что я оскорбил ее в единственном письме,4 посланном мною тотчас по приезде из Нижнего в Петербург. Право, это вышло как-то неумышленно.
Не знаю, как пойдут мои дела, а следовало бы мне в этом году еще раз приехать в Нижний -- для Володи. Что с ним делается? И что с Ваней? Напиши, пожалуйста. Надобно бы Володю приучить хотя бегло читать и писать правильно да начало арифметики показать ему. Надеюсь, что с осени я мог бы уже взять его к себе, если только мои дела будут идти по-прежнему.