Оканчивая этим то, что нужно было передать Вам по поручению Некрасова, я решаюсь Вам предложить лично один вопрос об обстоятельстве, совершенно постороннем. Скажите, ради бога, что за ужасы делал Новосильцев в Деднове?6 Я слышал, что Вы были тут в числе следователей,7 и слышанные мною заметки, сделанные вскользь вообще о следователях, давали понять, что следствие было ведено крайне плохо. Скажите, что это значит и какую роль играли Вы при всем этом? Извините меня за откровенный вопрос, который может Вам показаться даже неделикатным и нахальным. Но если Вы действительно то, чем я считаю Вас по Вашим произведениям и по письмам Александра Петровича,8 то Вы, конечно, в этом обращении к Вам не увидите ничего, кроме доказательства моего глубокого к Вам уважения.

Если бы я менее верил в Вас, я бы, конечно, не стал Вас спрашивать. Причина же, почему я придаю значение дурному отзыву, в котором замешано и Ваше имя, заключается в том, что отзыв этот узнал я из источника, который имеет большой авторитет и значение.9 Он, конечно, известен, хотя отчасти, и Вам; если же нет, то попросите Ал. Пет. припомнить наши разговоры о том господине, который был некогда редактором "Владимирских губернских ведомостей".10

Я вполне надеюсь, что с этого письма начнется наше заочное знакомство, в высшей степени приятное для меня и которое я постараюсь сделать, если сумею, не слишком обременительным и неприятным для Вас.

Побраните Ал. Петр. за то, что он ко мне не пишет.

Ваш Н. Добролюбов.

159. М. И. ШЕМАНОВСКОМУ

19 ноября 1858. Петербург

19 ноября

Сегодня, мой Миша, или, если хочешь, милостивый государь Михаил Иванович, получил я письмо от Бордюга,1 извещающее о том, что ты жив и пишешь к нему. Получив столь отрадное уведомление, пишу тебе вторично, почти убежденный, что ты не получил моего послания, отправленного к тебе 13 сентября, на другой день после получения твоего ответа на мое московское письмо.2 Этакие бедствия со мной ныне случаются нередко: чепуха, которой именно и следовало бы пропасть, дойдет благополучно, а нужное письмо пропадет. Я не знал и не знаю твоего адреса и пишу просто в Ковенскую гимназию. Не завалилось ли там где-нибудь письмо мое? Я все ждал от тебя ответа, наконец просил Ник. Мих--го3 спросить у Штефена,4 получил ли ты мое письмо; но и тут ответа, кажется, не было.

Или ты, Миша, увлекаясь ныне любовию (которую и мне рекомендуешь как радикальное средство от всех болезней), презираешь уже права дружбы? Напрасно, скажу я тебе и паки повторю: напрасно. Я недавно испытал приятности дружбы, во время приезда сюда из Москвы Бордюгова. В самом деле, что-то отрадное и милое есть в этих отношениях. Живешь полнее, чем обыкновенно, и в самом деле, как это ни пошло кажется на словах, всякую печаль разделяешь надвое, а радость всякую чувствуешь вдвойне. Я не знаю, отчего и как это делается, но со мною так было, и с Бордюговым тоже. Неужели, Миша (извини меня за привычку так называть тебя), ты не захочешь понять этого и восстановить наши прежние отношения? Припоминая все, что было между нами, я не нахожу причины, которая могла бы тебя оттолкнуть от моей дружбы. Мне кажется, главное в этих отношениях -- взаимная доверенность. Я в тебя верю и искренно желаю, чтоб ты в меня тоже верил. Прежде всего -- скажи мне все, что могло накипеть у тебя в душе против меня, вырази все свои сомненья, обругай меня; поверь, что я искренно, не рисуясь, смогу тебе ответить на твои обвинения -- одни, может быть, признать справедливыми, другие опровергнуть или объяснить, и вообще поставить наши отношения так, чтобы не оставалось между нами более недоразумений и таких тайных мыслей или дел, открытия которых мы могли бы бояться. Пожалуйста, Michel, прими этот вызов. Мне бы очень этого хотелось.