19 ноября 1858. Петербург
19 ноября
Я от всей души сожалею, что не удержал тебя до воскресенья; тогда я, по всей вероятности, успел бы узнать от тебя твой нынешний адрес и не принужден был бы адресовать письмо в гостиницу Лобкова. Кроме того, ты тогда, вероятно, менее вещей позабыл бы у меня. Их тецерь набралась такая гибель, что я не знаю, куда с ними деваться. Во главе их стоит (буквально стоит, а не лежит) папиросочница Менделеева,1* из-за которой я должен иметь свидание с оным почтенным мужем. Затем следуют: твои туфли, рубашка, ремень, палка, фотография Радецкого,1 письмо Марьи Петровны,2 билеты Н. Т. Добринской,3 счет Степанова,4 изодранное портмоне с записной книжкой, в которой записана всякая ерунда, прочитанная мною очень внимательно, по врожденной мне любознательности. Из всех этих вещей я могу воспользоваться только туфлями, да и теми не воспользовался бы, если бы они не были мне в самую в пору и если бы моих туфель не изодрала собака.2* Но теперь, в таком удивительном сцеплении обстоятельств видя премудрость божию, правящую миром, я принялся носить оные туфли во славу создавшего и в позор позабывшего их. Здесь я вижу даже оправдание вечной истины, что добродетель без награды, а порок без наказания никогда не остается: ты поторопился уехать и за то лишен туфель; я оказал тебе гостеприимство, и невидимо господь послал мне туфли в награду. И в другом месте: ты оказал мне гостеприимство и получил в награду... не туфли, впрочем, а обстоятельство,3* доставившее тебе приятность свидания со мною. И это ведь все от господа бога.5
Больше писать тебе, кажется, нечего, окромя того, что Тереза поручила мне от ее лица поцеловать тебя: она объяснила мне, что у тебя "характер более понятливый", чем у меня. Предположения мои и ее, смутившие меня в день твоего отъезда,4* оказались вздором, и я твердо решился не подвергать себя более возможности подобных предположений. До сегодняшнего дня твердость моя подобна была некоему адаманту; но сегодня, после недельного упорства, я сидел-сидел с Терезою целый вечер один-одинехонек и в заключение познал, что я -- человек, а не адамант. Твердость моя, впрочем, возобновится с вящею силою в следующем месяце.5* Рекомендую тебе похвалить меня за доброе намерение.
Насчет твоих отношений я должен повторить тебе совет брата (твоего, а не моего): прикинься влюбленным или влюбись в самом деле; этого, кажется, желают и ждут от тебя. Я бы на твоем месте, признаюсь, не был столь тверд и бесчеловечен, сколь ты.
Гуманность мою ты можешь видеть -- отчасти из вышеописанного эпизода с Терезою, отчасти же из того, что я посылаю тебе билетики m-me Добринской, не дожидаясь даже твоей просьбы. Если хочешь, то я могу переслать тебе и счет Степанова и фотографию Радецкого. Впрочем, во мне вдруг пробудилась недоверчивость к почте: посылаю тебе на первый раз только фотографию Радецкого; если она получится верно и невредимо, то пошлю и билетики m-me Добринской, узнавши твой верный адрес. А до тех пор не пошлю, -- да, не пошлю, Замарай в моем письме слова: "посылаю тебе". Я бы и сам замарал, да не считаю себя вправе: письмо писано к тебе и уже составляет твою собственность.
А когда же ты пришлешь мне твои бумаги и просьбу в Штаб?6* Присылай поскорее, чтобы с началом 59 года нам соединиться опять, неразрывно и по гроб жизни, если смею так выразиться.
А каковы мы, однако, скоты! Написали Мише7* письмо-то?
Положим, что тебе, как хохлу, это простительно; но я-то что?
Твой искренний друг Н. Добролюбов.