Н. Д.
1859
166. И. И. БОРДЮГОВУ
18 января 1859. Петербург
18 янв. 59 Г.
С новым годом, Ваня. Ты, верно, совсем одурел, если предполагаешь, что я не писал к тебе потому, что рассердился. Поверь, что отныне я не намерен молчать, ежели рассержусь, особенно с тобою. Да мне и не за что было сердиться, а не писал я потому, что, во-первых, тебе теперь все равно, хоть пиши, хоть не пиши, хоть кол тебе на лбу теши,-- ты, кроме своей любви, ни о чем думать и ничего понимать не можешь до поры до времени, то есть до лета, в которое ты меня увезешь в Харьков от столичной гадости. Во-вторых, все это время я был занят сочинением остроумных статеек для "Современника".1 Ужасно приятно сочинять остроумные статейки в то время, когда плакать хочется каждую минуту и на сердце кошки скребут. Отыщи, пожалуйста, людей, знающих поэта Бешенцова: моя рецензия на него вся состоит из тонких намеков на то, чего не ведает никто,2 и написана ad hominem. 3 Дело в том, что этот Б. -- ростовщик, который из экономии употребляет свою родную сестру, дом же свой отдает под бордель, со сводней которого имел уже процесс, решенный не в его пользу; и в тоже время этот господин пишет идеальные стихотворения. Личность, должно быть, милая... Кстати, скажи, что означает превращение Киттары в Ваньку1* в его последнем отчете о Московской коммерческой академии?4 Я хотел его обругать, но рука не поднялась пока.
Миша2* не только не едет, но и не пишет мне ничего. Верно, и он влюбился... Я только, несчастный, не могу найти предмета для этого чувства, а чувство бродит в душе и беспрестанно мешает мне. С месяц тому назад чуть было не влюбился в жену Чернышевского;5 но рассудил, что это уж будет слишком...
Если не сочтешь неприличным (впрочем, медаду вами, вероятно, нет церемоний и секретов, исключая очень похабных), то поблагодари за меня m-me Армфельд и скажи, что ее мнение обо мне я считаю следствием ее чувств к тебе, заставляющих ее видеть все в розовом цвете. По крайней мере обо мне до сих пор женское мнение таково, что может сокрушить самую смелую самоуверенность. Недавно Панаев6 возил меня в маскарад и пробовал навязать меня интриговавшим его маскам; попытки были неудачны. Я бродил сумрачен, тих, одинок7 и т. д. Встретился один офицер, которого видел я у Чернышевского. Этот, сострадая моей участи, тоже хотел напустить на меня одну знакомую ему маску, но получил в ответ, что "к этакому уроду она даже подойти не в состоянии". А вот тебе и другой факт: я еще два раза был у Бетти, и она оба раза решительно отказалась остаться со мною, никакие увещания и просьбы не помогли, и самой Бауер она что-то нагрубила при сем случае, так что я в отчаянии отступился. Могу прибавить и еще случай: Чернышевская хочет меня женить3* на своей сестре, а та не хочет выходить за меня; наконец говорит, что хочет, потому что мне очень удобно будет рожки приставлять. Все это и самая женитьба, разумеется, делается и говорится на смех; но ты видишь, что и самые шутки принимают всегда оборот, не весьма лестный для моего самолюбия.
И черт меня знает, зачем я начал шевелить в себе эту потребность женской ласки, это чувство нежности и любви!.. Ведь шевелилось же оно у меня и пять-шесть лет тому назад, да я умел заглушить его; отчего бы не заглушить и теперь? А то -- понапрасну только мучу самого себя... Постараюсь все скомкать, все порвать в себе и лет через пять женюсь на толстой купчихе с гнилыми зубами, хорошим приданым и с десятком предварительных любовников-гвардейцев... Черт их побери, все эти тонкие чувства, о которых так любят распространяться поэты!..
У Кочетовых я не был и, вероятно, не буду, по следующему случаю. На второй день праздника заехал ко мне Алексей Иванович Бордюгов,4* чтобы узнать их адрес. Я упросил его ехать вместе, чтоб он представил меня. Он, как любезный кавалер, сделал вид, что соглашается; но его драгунскому дендизму из Калязина показалось постыдным и убийственным ввести мою неуклюжую семинарскую фигуру в аристократический салон господ Кочетовых, что на Петербургской. Поэтому он придумал следующую штуку: "Я, говорит, должен еще ехать в одно место и уже оттуда заеду за Вами; если же меня там долго задержат, то ждите меня завтра часов в двенадцать; мы отправимся... А теперь все-таки дайте мне записать их адрес". Я дал ему адрес, ждал его целый день и на другой день до обеда; но он не явился... Столь милая вежливость отбила у меня последний кураж, и я не ездил к Кочетовым.