Сердечно благодарю тебя, друг мой, за твое задушевное письмо,1 которое, впрочем, гораздо более делает чести твоему сердцу, нежели моей деятельности. Ты расположен принимать за услугу то, что с моей стороны было просто следствием собственной надобности: дело, за которое взялся ты, нужно же было поручить кому-нибудь; ты принял его на себя и этим обязал меня столько же, если не больше, чем я тебя. Следовательно, здесь, как в деле обоюдном, не может быть и речи о каких-нибудь признательных чувствах и одолжениях. И напрасно ты смотришь на дело с такой умилительной точки зрения...

Впрочем, в письме твоем меня не удивило выражение твоей дружбы: я знал о ней гораздо раньше. Ты имел неосторожность не раз говорить обо мне с Паржницким, Михалевским, с Василием Ивановичем у Терезы Карловны. С тем тонким чувством, которое отличает эту девушку, и с тем инстинктом любви, которую она имеет ко мне, она тотчас же разгадала самые сокровенные и внутренние расположения всех вас. Не раз она передавала мне свои впечатления и говорила, что из всех моих приятелей, ей известных,1* только ты один искренно любишь меня. Я не имел причины не верить ей и с течением времени постоянно убеждался в справедливости ее слов. Твое письмо прибавило только еще одно небольшое доказательство к тому, что я уже знал прежде.

Но мне не хотелось бы, чтобы наша дружба имела основанием только личные отношения, столько изменчивые и шаткие (как можешь судить по примерам некоторых из наших общих приятелей). Я уже давно имею в виду другие основания, которые могли бы меня связывать с людьми, и надеюсь, что на этих основаниях наша дружба с тобою может быть крепче и чище, нежели просто по личным отношениям. Основания эти заключаются в единстве и общности начал нашей публичной деятельности. Ты знаешь, что это за начала, и ты можешь помочь их распространению и утверждению в том круге, где тебе пришлось теперь действовать. Конечно, мы можем покамест действовать только словами; но ведь слово есть выражение той же мысли, из которой рождается и самое дело. Нужно только, чтобы слова были искренни и чтобы дело не противоречило основному, внутреннему смыслу слов. Искренен ли я в моих словах -- это ты знаешь; всегда ли я на деле им верен -- за это, конечно, никто не может поручиться, но по крайней мере я стараюсь избегать тех противоречий, которые сам умею заметить.

Что касается до тебя, то в твоем сердце и совести я нисколько не сомневаюсь. Жалею только об одном: что мы с тобой виделись так редко и говорили так мало по душе. Много между нами осталось недосказанного и невыясненного. Надеюсь, что полная откровенность придет при следующем свидании.

До сих пор не получил я письма от Николая Петровича,2* и сам он не едет. Влад. Петрович3* полагает, что он даже и не приедет, вследствие милых советов, посланных ему друзьями.4* Вот хорошо будет, если это в самом деле так!.. Нечего сказать -- друзья!..

Влад. Петр, по латыни провалился, и потому... Впрочем, он сам ведь обо всем напишет в Аракчеевку.6*

Поклонись от меня Михалевскому.6* Если Караваев2 обо мне вспомнил, так уж потрудись и ему засвидетельствовать мое почтение. Тебе кланяется Тереза Карловна, хотя ты и забыл о ней в своем письме.

Прощай, мой друг, до свидания.

Твой Н. Добролюбов.

P. S. Недавно с "Современником" произошла история из-за статейки в августовской книжке7* о Педагогическом институте.3 Кто-то пожаловался, все министерство взбесилось, хотели остановить книжку, да не успели: была уж разослана. Ограничились тем, что переменили цензора в "Современнике". Теперь у нас Палаузов. Вообще наблюдение за "Современником" усилено -- и все из-за моей глупости, в которой я немедленно же и раскаялся.. Вперед уж постараюсь быть осторожнее.