Недавно в таком расположении я написал к Чернышевскому письмо3 следующего содержания: "Конечно, мне полезно и нужно было бы прозимовать за границей, но так как отсюда писать не совсем удобно (главное -- по незнанию петербургского ветра), а я уже и то "Современнику" очень много должен, то я и считаю необходимым возвратиться, чтобы заработать свой долг и потом умереть спокойно".

Расчет этот я и теперь признаю "весьма благородным"; но как меня поотпустило немножко, то я и нахожу, что он сделан очень накоротке. Кажется, лучше будет рассчитывать более на долгих. Вместе с погодою и с несколькими прогулками по Альпам ко мне пришло некоторое сознание своих сил и надежды на будущее. Теперь я думаю: что за беда, если я задолжаю Вам лишнюю тысячу в этом году (больше тысячи не будет разницы против того, как если б я был в Петербурге), зато в следующем году буду в состоянии крепче работать. Не ручаюсь, впрочем, чтоб это расположение было во мне прочно. По временам на меня находят такие горькие мысли, что я не знаю, куда мне деваться. Не мудрено, если в одну из таких минут я приму решительное намерение удрать в Россию и удеру.

Вы, может быть, спросите: точно ли нужно мне оставаться за границей? По совести сказать Вам: нужно. Моя поездка до сих пор принесла мне пока только ту пользу, что дала мне почувствовать мое положение, которого в Петербурге я не сознавал за недосугом. Грудь у меня очень расстроена, да оказалось, что и нервы расслаблены совершенно: почти каждый день мне приходится делать над собой неимоверные усилия, чтоб не плакать, и не всегда удается удержаться. И не то, чтобы причина была, -- а так, какое-то неопределенное недовольство, какие-то смутные желания одолевают, воспоминания мелькают, и все вместе так тяжело! К этому прибавьте, что меня, начиная от Дрездена, по всему пути преследовала гнуснейшая погода, что я дорогой ни с кем не знакомился (не стоило хлопотать) и что в течение полутора месяца я не получал ни одного известия из России. В Дрездене я почувствовал себя особенно дурно, после путешествия по Эльбе на пароходе в сырую и дождливую погоду. Кашель усилился, горло заболело, дышать стало тяжело; я пошел к доктору Вальтеру. Тот и послал меня в Интерлакен лечиться сывороткой. Приехав в Интерлакен, я был очень плох и к тому же застал здесь проливные дожди и холод. Тоска меня взяла смертная, я думал, что мне и излеченья нет. Вздумал было я раз подняться на одну из самых маленьких гор здешних, -- так куда тебе -- часа два откашляться и раздышаться не мог. Но две недели здешней жизни уже укрепили меня несколько: на днях я взбирался на Гисбах, водопад в 1200 футов, и сошло благополучно. Вчера ходил на Абендберг, около 2000 футов, кажется, и только к концу пути почувствовал слишком усиленное биение сердца, а грудь ничего. И веселее несколько стал я: отвел душу в беседах с профессором Гротом.4

Не знаю, как будет дальше, но теперь здоровье мое идет к лучшему, только медленно, и вот почему я убежден, что двух месяцев мне недостаточно для настоящего поправления. Надо бы в сентябре отправиться к морским купаньям куда-нибудь в Средиземное море, а потом зиму прожить в Италии. Горько мне одно: что "Свистка" опять издавать не будем из-за этого. Как Вы на этот счет думаете?

Но будет о себе. Кое-что напишу о делах. Прилагаю для этого особенный листок,5 так как этот уже весь исписан.

NB. Напишите мне решительно: приезжать или оставаться? Я положусь на Ваше решение.

244. В. И. ДОБРОЛЮБОВУ

15 (27) июля 1860. Интерлакен

15/27 июля

Я на зиму не приеду -- разве начальство потребует. Поэтому действительно хорошо бы жильца приискать в квартиру-то1 или даже совсем передать ее. Впрочем, если довольны Вы квартирой, то устройте так, чтобы оставить ее за собой, а если нет, то передайте совсем, -- это от Вас зависит. Приискать жильца лучше, я думаю, потому что тогда с мебелью возиться не нужно, да еще можно и взять за нее что-нибудь. На год с 1 августа можете отдавать смело: если я и приеду в начале лета, то жить в Петербурге летом все-таки не буду.