5* Не получит через приложение этого листка к нему вес более одного лота.

33. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

27 января 1854. Петербург

27 янв. 1854 г.

Накануне дня моего рождения, 23 января, получил я письмо Ваше,1 мои добрые папаша и мамаша, и не мог надивиться, для чего приложены при нем эти 10 руб. сер. Наконец решил я, что Вы просто хотели сделать мне сюрприз ко дню рождения, не больше. По поводу этих денег я сосчитал, сколько всех денег передали Вы мне от августа месяца, и нашел огромную сумму. С собою взял я в дорогу 67 руб. сер. Потом, уже живя здесь, получил от Вас 31 руб. Ведь это почти сто рублей. А между тем прошло только полгода. Но я очень хорошо помню, что главным препятствием для моего поступления в университет было то, что на содержание там нужно до 200 руб.1* Как же теперь, на казенном, могу я так много получать от Вас? Разумеется, сколько ни присылайте денег, их все можно истратить на предметы очень полезные и даже, пожалуй, нужные... Но если нет денег, так и обойдешься без них, а через год посмотришь -- они2* уже и не нужны. Таким образом рассуждаю я, сидя без денег, так же точно думаю и будучи при деньгах. С этой стороны я могу совершенно успокоить Вас и, благодаря за присылку, могу сказать, что я действительно, как Вы предполагали, не нуждался в деньгах... Доселе я никому не был должен, даже булочнику, доселе я никогда не сидел без копейки в кармане, доселе я честнее всех3* вел свое маленькое хозяйство, то есть не пробивался на шаромыжку, а всегда имел свой чай4* с своей булкой, свою бумажку, сургучик, ниточку, пуговку и проч. и проч. ... Очень благодарен я теперь Вашей нежной заботливости, мамаша: Ваша коробочка с разными принадлежностями все еще не истощилась. Не понимаю, почему Вы предполагаете, что со мной случилась какая-нибудь непредвиденная неприятность, и думаете, что я скрываю от Вас что-то. Не подал ли я Вам такой мысли в котором-нибудь из прежних писем?5* Если это так, то, верно, совершенно неумышленно и, верно, тут вышло какое-нибудь недоразумение. Поверьте, что кто сам ведет себя благородно и не шатается на сторону, а идет прямо по пути, на который поставило его доброе домашнее воспитание, того не обманут мошенники, как бы ни были они хитры, тот не пойдет за плутом, что бы ни обещал он ему... Да здесь, в институте, и нет подобных людей, или по крайней мере они во все время пребывания здесь должны не развивать, а таить свои расположения... Для совершенного удостоверения я по приезде домой, а если угодно, даже и раньше, могу представить Вам мою записную книжку, в которой записана почти каждая копейка, истраченная мною, со времени поступления в институт...2 Впрочем, полно об этом... Я уверен, что Вы не подозреваете меня, и я написал все это только для того, чтобы Вас успокоить и сказать Вам, что мне деньги совершенно не нужны и я могу обойтись теперь без новых присылок -- пожалуй, хоть до самых каникул...

Я думаю, после письма от 6 января Вы получили еще два письма от меня. В них я говорил Вам об определении к нам нового преподавателя -- грека. В прошлую пятницу, 22-го числа, была у нас его первая лекция, довольно торжественная. Пришел А. С. Норов, ректор университета П. А. Плетнев, какой-то греческий монах, еще один молодой грек, потом наш директор, инспектор, профессор греческого языка И. Б. Штейнман, старший надзиратель А. И. Смирнов. Все уселись около кафедры, а новый преподаватель, Гумалик по фамилии, взошел на кафедру и начал нам объяснять Демосфена. По предложению Норова, он спросил некоторых переводить, сначала по алфавиту, так как мы и рассажены все по алфавиту. Первый по алфавиту, Авенариус,3 перевел дурно, а второй -- Ароматов4 (который, по всей вероятности, будет у нас первым) -- отличился. Авенариус -- гимназист, Ароматов -- рязанский семинарист, и директор объяснил это министру; он, как видно, принял к сведению. Затем еще спросили одного гимназиста и одного семинариста: опять семинарист перевел лучше, и министр заметил: "Да, видно, семинаристы-то лучше знают, чем гимназисты..." По окончании лекции А. С.6* попросил грека-монаха сказать нам что-нибудь по-гречески. Он сказал слов тридцать, и один студент перевел их на русский в сокращении. А. С. был очень доволен этим и сказал, что мы должны изучать греческий язык не только ученым образом, но и практически, так, чтобы, "когда бы вам пришлось быть в Греции, -- прибавил он, -- то чтобы можно вам было понимать других и чтобы вас там понимали"... Некоторые из наших доморощенных политиков утверждают, что эти слова имеют ближайшую связь с восточным вопросом. Действительно, в понедельник на вторую лекцию Гумалика пришел к нам директор и по окончании лекции долго говорил с нами о том, что необходимо изучать греческий язык -- не как мертвый, но как живой, современный, подобно немецкому и французскому... "Если кто хорошо узнает этот язык, то, -- прибавил он, -- может быть, по политическим обстоятельствам проложит себе совсем иную дорогу..." Приманка ли это для нас или в самом деле в основании всех этих убеждений лежит истинная мысль, не знаю. Скажу Вам еще, что г. Гумалик прислан был из Афин в С.-Петербургскую духовную академию, кончил там курс назад тому два года, имел довольно хорошие связи, говорят, даже учил Норова новогреческому языку и таким образом поступил к нам.

Радуюсь, что Вы все здоровы и благополучно проводите время. Радуюсь также, что к дядюшке Луке Ивановичу и почтенному Элпидифору Алексеевичу не определили третьего священника.7* Когда увидитесь, засвидетельствуйте им, пожалуйста, мое почтение. А что дело Ипполита Ивановича?..8 Я ничего не знаю о нем. Скажите мне также, выздоровел ли Дмитрий Борисович?8* Вы писали, что он начал только поправляться от паралича...

Меня просто досада берет, что я никому не отвечаю на письма... Право, некогда. Что станешь делать... Бывало, швейцар, разнося письма, то и дело провозглашает мое имя. А ныне -- нет-нет недели через две получишь письмо. Никто не пишет, кроме Вас, мои милые, неоцененные, истинно родные мои!.. Чувствую, что я сам виноват в этом, -- но не в силах помочь горю. Своего, кровного дела вдоволь, а тружусь я -- нельзя сказать, чтобы до поту лица... Прежняя привычка сильно донимает меня: часов с девяти вечера и хочется заниматься, просидел бы, кажется, часу до второго. Но в 10 1/2 неумолимый ламповщик гасит огонь, и мы поневоле должны сейчас броситься в объятия Морфея.

Н. Добролюбов.

1* Николай Александрович ошибся, припоминая цифру, о которой говорил ему тогда отец; Александр Иванович находил, что на содержание его в Казанском университете надобно было бы не меньше 300 рублей. Николай Александрович уверял отца, что может прожить в Казани и на 150 рублей, но отец отвечал, что этого было бы слишком мало. -- Притом набрать в полгода 100 рублей и знать, что в следующие полугодия не понадобится сыну столько денег, -- это совсем иное дело, чем ежегодный расход по 300 рублей в продолжение четырех лет. Сосчитывая, сколько получил в эти полгода, Николай Александрович забывал принять в соображение, что две трети этих денег, 67 рублей из 98, были предназначены на издержки его проезда в Петербург и первого обзаведения новыми необходимыми вещами в Петербурге; за вычетом этого оказывалось, что на расходы в продолжение полугодия ему было прислано 31 рубль; таким образом, счет обыкновенных расходов составлял по надобностям его петербургской жизни, как думали отец и мать, рублей 60; такие деньги Александр Иванович мог уделять сыну если не совершенно без стеснения, то без особенного обременения себе.