Милостивый государь, Андрей Матвеевич!
Недавно, разбирая свои бумаги, нашел я в них записку Вашу,1 в которой Вы говорите: "Мне от души хочется читать Ваши стихотворные произведения. Приятно читать своих родных по одной школе поэтов и пр. ..." Мне стало стыдно своей бессовестности: я воспользовался Вашей снисходительностью, доставил себе удовольствие чтением Ваших стихотворений, а после сам не хочу сделать того же, vice versa,2 как говорят наши педанты,-- и не хочу из пустой лени и беззаботности... Да, Андрей Матвеевич, только по этой причине я доселе остаюсь должником Вашим. К стыду моему я должен признаться, что не имею благородной любви поэта к своим произведениям. Они для меня игрушка, которую я не боюсь разбить, которую презираю и над которой смеюсь. Я давно бы без зазрения совести передал Вам мои стихотворения, но это решительно невозможно физически: я пишу их обыкновенно на первом лоскутке, какой попадется под руку во время стихописного жара. Таких лоскутков, исписанных не совсем разборчиво, набралось у меня около сотни. Как же с ними быть? Перебелять такую дрянь, право, не очень важное удовольствие. Я уже не говорю о стихотворениях, которые писал в классе, когда учился в словесности. Это просто какая-то галиматья, без складу и ладу, без чувства и меры... Но и свободные, не заказные мои стихотворения куда как не мудры. Я решаюсь наконец собрать несколько стихотворений и переслать Вам, переписав их в хронологическом порядке.3 Надеюсь, что продолжений не захотите. Посмотрите сами, что это за стихотворения. Это уроды нравственные, порождения даже не фантазии, а какого-то резонерства, вычитанного из чужих сочинений. Иногда есть в них и претензии на высокую мысль, оригинальная выходка, стремление или искание какого-то чувства; но все это, кроме того, что вяло и неудачно, -- ложно; все это не мое собственное, а чужое, вычитанное, слышанное иногда, -- и я сам для себя становлюсь очень смешон,
С своим напевом заученным,4
когда подумаю, какое понятие можно составить обо мне на основании моих стихотворений. Я хочу предостеречь Вас от ложного мнения, потому что я чувствую, как глуп должен казаться человек, который бы стал руководиться правилами и чувствами, выраженными в моих стихотворениях, и вообще в каком ложном свете они выставляют меня. Для этого я хочу немного истолковать Вам мои произведения, чтобы сообщить на них правильный взгляд. (Мне, видите, тоже хочется, чтобы на них глядели.) Вот, например, перед Вами мое первое стихотворение.6 Это пошлый водевильный куплет, приторное, пересоленное остроумие, которое испортило бы даже порядочный водевиль, а между тем я написал его как отдельное стихотворение и, вероятно, когда писал, думал, что это пиеска хоть куда... Прочтя это произведение, не подумайте, что оно порождено страстью поострить... Нет, -- я, к счастью, очень посредственно подвержен этой страсти и если вздумал высказывать в стихах такую наклонность к пошлому остроумию, то всего скорее -- с отчаяния, что не могу острить в живой разговорной болтовне.
Второе произведение * в другом роде. Вы видите, что я дерзнул на искажение великого, божественного произведения.7 Не думайте поэтому, чтобы я был очень самонадеян или не уважал библейского красноречия: ни то, ни другое, а так, сам не знаю, что за демон (конечно -- один из самых глупых) внушил мне этакую нелепую мысль... Я бы сказал, что я тогда белены объелся, но -- в апреле ее еще нет...
В третьем стихотворении 8 также посягнул я на одно из священнейших чувств христианина. Из того, что я так опро-фанировал это чувство, не заключайте опять, что во мне вовсе нет его. Напротив, я хоть человек довольно холодный, но во дни страстной седмицы также чувствую что-то особенное в сердце: только грех мой помянулся, что я вздумал перелагать чувствование сердца в стихи...
Два стиха, впрочем, сказаны здесь от души...
Святое чувство затаите
Во глубине своей души.
Несмотря на обоюдность в слове "затаите" (повелительное настоящее и изъявительное будущее), они мне нравятся: я действительно такого мнения, что "сердечных излияний" не должно быть у человека, истинно проникнутого чувством, а что толковать о том, что у тебя на сердце, -- можно только в минуты тяжкой скуки, да еще -- когда нет ничего ни на сердце, ни в голове...