Год тому назад, по поводу разных рассуждений о заслугах литературы в деле прекращения у нас взяточничества, в "Современнике" (1857, No 12, Современное обозрение, стр. 306) было напечатано:

Никто не защищает взяточничества... все признают его обычаем дурным и вредным, -- и вы, по своему похвальному правилу, обрадовавшись тому, что все об этом говорят, заговорили то же самое, что и без вас все говорили, именно начали утверждать, что взяточничество -- дурной и вредный обычай. Друзья мои, в этих ли рассуждениях надобность? Нужно было бы показать средства, как нам избавиться от взяточничества, -- вот это не для всех ясно, вот об этом стоит говорить литературе. Сказала ли она хотя слово об этом? Сказала, с гордостью возражаете вы: она указала на гласность как на средство против взяточничества. О, горькая необходимость разрушать мечты юности! Да разве с этим словом соединено какое-нибудь ясное понятие в ваших указаниях? Мало ли что называется гласностью? -- и повести, которых так много напечатано в ваших журналах, по-вашему -- гласность; и та статейка в какой-то газете, где некто, очень почтенный человек, с пафосом и торжественностью берется за оружие гласности, чтобы изобличить буфетчика, подавшего ему дурно приготовленную котлетку в каком-то трактире, -- и тонкий намек о том, что неизвестно когда и неизвестно где неизвестно кто неизвестно с кем поступил не то несправедливо, не то неучтиво, а что-то и где-то было не совсем понравившееся вам. Это гласность! Друзья мои, вы, сколько мне кажется, принимаете муху за слона. Да, я и забыл: вы еще с восторгом и гордостью намекнули, что взяточничество происходит от произвола, по какой это произвол, чей это произвол, осталось неизвестно; еще менее известно, существуют ли какие-нибудь средства против этого таинственного произвола. Да, опять чуть было не забыл: средство против него вами указано -- та же самая гласность, то есть объявление в фельетонной статейке о котлетке, дурно приготовленной. По правде говоря, читая эти превращения мухи в слона, думаешь, что едва ли не лучше было бы вовсе не писать об этом, -- тогда но крайней мере не было бы профанировано великое имя гласности. Какую пользу можно извлечь из ваших смутных рассуждений, искажающих до микроскопических размеров все, чего коснется ваша речь? Одно тут может быть влияние: мельчают понятия, мельчают и желания и надежды тех, кто вздумает искать в ваших рассуждениях ответа на занимающие его вопросы.1

Эти грустные слова относились к прошедшему году. С тех пор многое изменилось, по-видимому, многое ушло вперед. Можно было бы ожидать, что и гласность наших газет и журналов постарается снять с себя упрек, которому так заслуженно подверглась в прошлом году. Но -- увы! -- тот, кто писал вышеприведенные строки, с грустию должен убедиться, что слова его нисколько не потеряли своей силы и значения и в настоящее время. Вот какие случаи и вот каким образом занимают нашу гласность.

В 110 No "Московских ведомостей" напечатана и в 224 No "С.-Петербургских ведомостей" (14 октября) перепечатана следующая статейка г. Д. Хрущова под заглавием "Случай, который может повториться":

В одном имении моем, -- говорит он, -- в одной из великороссийских губерний произошел недавно следующий случай. Староста этого имения был вытребован в уездный город к письмоводителю предводителя дворянства и получил приказание представить разные сведения, относившиеся к крестьянскому делу, мною, впрочем, уже доставленные и в то время, как оказалось, уже полученные у предводителя. Староста, только что поступивший в эту должность и малограмотный, затруднялся в исполнении полученного требования и, по совету добрых людей, знавших, как надобно приняться за дело, просил письмоводителя вывести его из затруднения. Сей последний согласился, но требовал 10 руб. сер. Кончилось тем, что сторговались за семь целковых; старосте сделано два или три вопроса и дана к подписи бумага неизвестного ему содержания. Староста спрашивал меня, на счет каких расходов следует отнести эти 7 руб. (так я об этом узнал), а я, в свою очередь, спросил об этом г. предводителя дворянства. Спешу присовокупить, что сей последний благосклонно принял меры к прекращению зла. Так как подобные проделки могут совершиться и в других местах, то я почел долгом объявить об этом, чтобы дать другим возможность оградить себя от напрасных и несправедливых расходов.

Объявление это произвело восторг в некоторой части публики. Некоторые поборники прогресса с восхищением воскликнули: "Вот начало гласности! Радуйтесь и ликуйте, русские люди!" Но -- боже мой! -- как непродолжительно бывает земное счастие человека! От 18 октября г. Д. Хрущов писал уже следующее письмо, напечатанное в 238 No (29 октября) "Северной пчелы":

В No 110 "Московских ведомостей" помещена была моя статья под заглавием: "Случай, который может повториться". По ближайшему с тех пор исследованию оказалось, что приведенный случай относится не к ведомству уездного предводителя дворянства. Исполняя справедливое желание г. уездного предводителя, долгом считаю дополнить сим известие, напечатанное в вышеприведенном No "Московских ведомостей".

Д. Хрущов

Не епифановский помещик

Итак, курьезное объявление, приветствованное некоторыми, как начало гласности, оказалось при всей своей скромности и возможной безымянности неосновательным и несправедливым. Второе письмо названо дополнением первого. Но кто же так дополняет? В первом письме объявлено, что взятка была дана письмоводителю уездного предводителя, а во втором, что дело это вовсе не относится к ведомству уездного предводителя. В первом написано, что "сей последний благосклонно принял меры к прекращению зла", а из второго видно, что сей последний об этом деле знать не знал, ведать не ведал. Хорошо дополнение!