Онуфриевская ярмарка в Киеве, 18 июня. "Эта ярмарка год от году постоянно падает, и, вероятно, вскорости осуществятся предсказания, что в это время ярмарка в Киеве существовать не может. Приезжих купцов совершенно не видать... Заводских лошадей в этом году совершенно нет, рогатого скота не видать, шерсти в привозе весьма мало, и за нее требуют баснословные цены" ("Киевский телеграф").
"Коренная ярмарка, по известиям "Акционера", шла тихо... Мануфактурные товары сбывались плохо" ("Московские ведомости", No 166).
Во Владимирской губернии в июне месяце было три ярмарки: Всесвятская, Шуйско-Смоленская и Тихвинская. По известиям "Владимирских губернских ведомостей", "Всесвятская была незначительна", Шуйско-Смоленская "шла так тихо, как будто и не было ярмарки", Тихвинская же "в настоящем году была тиха и не оправдала своего значения; многие фабриканты и торговцы обманулись в ее ожидании; привоз был мал, торговали тихо".
"Ярославские губернские ведомости" извещают из Мурома, что "тамошняя ярмарка, кончившаяся 2 июля, была неутешительна для торговцев: мануфактурных и заводских изделий привезено было довольно, а продано мало; сельских произведений доставлено было менее прежних лет" ("Московские ведомости", No 165).
О Нижегородской ярмарке писали от 7 августа: "В начальном движении ярмарочной торговли бывает на первом плане оптовая продажа чаю и железа; но эти капитальные артикулы покуда лежат молчаливо в стопах и ярусах на своих пристанях... Железная торговля в нынешней ярмарке не имеет уже прежнего хода и должна окончиться неудачей для заводчиков... Мануфактуристы и сахарные заводчики сделали удачное начало... Сырые продукты не пользуются таким начальным успехом, исключая пшеницы и ржаной муки. Вообще все такие товары в заминке... В путном товаре тоже пока незаметно движения" ("Акционер", No 31). Впоследствии писали, что, кажется, как будто торговля начинает оживляться; но в результате, конечно, и тут будет -- что ярмарка шла тихо...
Вообще, не перебирая всех ярмарок, скажу, что, кроме Сборной Симбирской, обо всех других я постоянно встречал отзывы: тихо, слабо, неутешительно... Конечно, на каждую ярмарку имели влияние особые местные причины; но надо согласиться, что эти местные причины удивительно сходятся для произведения одного и того же общего результата...
Любопытно заметить также и то, что кредит, служащий обыкновенно таким подспорьем торговле, у нас все больше и больше обнаруживает самые чудовищные и бестолковые явления. Кому кредитовать, как кредитовать и на каких условиях -- это, кажется, знали прежде кое-как, но только не совсем на тех основаниях, на каких устроен crédit mobilier {Движимый кредит (франц.). -- Ред. }28 во Франции, и не по тем мудреным формам, какие представлены в творениях гг. Бунге и Безобразова.29 Само собой разумеется, что такой ощутительный недостаток был у нас замечен досужими экономистами, и все принялись кричать о недостатке у нас кредита, свидетельствующем о недостатке доверия. И принялись объяснять этим -- и непредприимчивость-то нашу, и слабость заграничной торговли, и неровность торговых оборотов, и даже чуть ли не злостные банкротства... Выходило, что непременно надо помогать беде наискорейшим образом, внушить доверие и обучить купцов, как это доверие облекать в правильные формы. А на поверку что же вышло? Что у нас и без того только одного доверия и недостает -- к самим себе; а что касается до всего остального -- всем и всему доверяем... Но ученым экономистам нужно было доверие на европейский манер, как оно там у Коклена и Гильомена30 объясняется... Ну, разумеется, мы и тут доверились ученым руководителям, и дело шло по новой форме. Пошло дело на промышленные товарищества, торговые общества, акционерные компании и других имен комбинации, где все кредитуют всем для того, чтобы доставить случай разжиться одному или нескольким распорядителям. В один год что-то около 80 компаний образовалось. Еще вам мало было кредита, еще станете упрекать нас в недостатке доверия!.. Мне кажется, уж гораздо справедливее сделать нам противный упрек. Знающие люди и делали его: г. И. Аксаков, например, исследуя украинские ярмарки, поражен был странными размерами и оригинальными формами кредита, на котором повсюду там держится ярмарочная торговля.31 Но только дело в том, что на практике зло было не так велико, как оно представляется в теории нашим экономистам; вместо их принципов и форм твердо стоял обычай, и обычай, основанный именно на доверии: если один купец давал другому пачку ассигнаций, говоря, что тут тысяча рублей, получающий клал пачку в карман не считая, иначе обидел бы платящего; так точно, прося знакомого человека по пути свезти в Москву, например, тысяч пяток должку другому купцу, просящий об этом и подумать не мог о том, чтобы взять расписку с своего посредника в получении; напротив, отдав ему деньги, должник успокоивался и даже не справлялся потом у своего кредитора, получил ли он долг, и тот, с своей стороны, не считал нужным уведомлять его. Известно, что, уж если послали, так дойдет: что ж тут расписывать-то понапрасну?.. Бывали, правда, мошенничества, но чрезвычайно редко, да и то опять от доверия, перелитого через край: случалось, что явится новый человек в городе, нашумит про себя, наговорит с три короба, облестит несколько человек, под разными предлогами наберет у них денежек, да потом и был таков... Но, вообще говоря, старые люди замечают, что "прежде народ был честнее". В этом, может быть, они и неправы; но верно то, что теперь путаница понятий, внесенная в наши торговые и всякие денежные отношения вследствие непонятых и дурно развитых экономических теорий, доставила новые удобства для мошенничества всякого рода. Вместо одного зла стало два. Стремление поживиться на чужой счет и воспользоваться чужим доверием для своей выгоды, разумеется, развивалось у нас и само собою, вследствие того, что роскошь и разные утонченные потребности все усиливались, а вознаграждение за труд по-прежнему оставалось в плохом положении, да и сам труд был не в большем почете. Спекуляторы были готовы давно, и только нужно им было побольше средств, чтоб размахнуться пошире. Если б наука наша не была так мертва и слепа, как она есть, то, конечно, ей легко было бы понять, в чем дело, и она, пользуясь сравнительно большею, чем прежде, возможностью высказываться, принялась бы за дело именно с той стороны, которая наиболее грозила опасностью. Ну как же, в самом деле, было не видеть, что общество наше пять-шесть лет тому назад находилось просто в горячке от разных практических стремлений, что оно умоляло только о дозволении быть ему предприимчивым, что у нас и дороги, и пароходы, и фабрики, и компании мигом свертятся, только дай волю -- не останавливай, и что общество уже заранее обращало молящие взоры к тем, которые обещали обеспечить для него возможность выложить денежки на полезное дело... С кого следовало тут начать науке, если бы она была жизненна, если б жила не в облаках и не в Ришельевской улице,32 в магазине Гильомена, а среди того общества, на внимание которого рассчитывает? Не следовало ли прежде всего приняться за этих руководителей-спекуляторов, указать обществу те требования, которые необходимо им предъявить, те обеспечения, каких нужно с них потребовать, тот образ действий, какой нужно принять с ними, чтобы не попасть к ним в лапы? Не следовало ли предостеречь общество от ложных шагов на том пути, на который оно так горячо бросалось? Нет, как можно!.. Наука, видите ли, когда-то будила общество; наши ученые по старой памяти вообразили, что и у нас науке надо будить общество... А того не видали, что оно прежде их проснулось и давно уже, посматривая в запертое окно, гулять просится. И вот, вместо того чтоб объяснить ему, что тут поблизости есть места, где рано утром, пожалуй, и обдерут, да снабдить его какими-нибудь средствами защиты -- хоть палкой или зонтиком, если уж не револьвером, -- наука наша принялась кричать: "Вставайте, вставайте. Гулять пора, утро настало!.." Проснувшегося, конечно, разбудить нетрудно; общество поднялось и говорит: "Я готово..." И даже этот немедленный ответ не образумил наших ученых: они не сообразили, что крик их был напрасен, а, напротив, восхитились своим искусством будить так скоро и нашли, что общество обязано им величайшей благодарностью. Затем пошли наставления в таком роде: "В окно не надо бросаться, а надо сходить вниз по лестнице, держась за перилы". -- "Да на что нам перилы? будто мы без них не можем сойти?" -- "Нет, надо по перилам..." Вот и вышла "Теория кредита"...33 Перила ее состояли во всевозможных формах и обеспечениях для кредитующих. "Ну, слава богу, -- сказали русские люди, не отступая от своей обычной доверчивости, -- теперь мы во всяком случае обеспечены; знаем ли, не знаем ли человека, хороший ли он, дурной ли -- все равно надуть нас не может, по новым формам это нельзя, не то что по-нашему, по-старому, все по душе да на честном слове... Теперь мы не просто пойдем по лесенке, а за перильца ухватимся..." И пошли... Только перильца-то и надули: гнилые оказались и рухнули! И вот теперь новое доверие, о котором так хлопотали наши передовые люди, оказалось хуже старого: сколько банкрутств, прекращения платежей, ликвидации акционерных компаний, сколько акций, проданных по 20 копеек за рубль, сколько акционеров, по 5 лет ожидающих дивиденда и вместо того получающих требования о дополнительных взносах... Я не хочу уже повторять здесь тайны, публикацию которых не одобрял Кокорев и которые тем не менее опубликованы были недавно ученым другом его и произвели такой гвалт чуть не по целой Европе.34 Не буду распространяться здесь и об Обществе железных дорог, тем более что там и дело-то больше иностранное, нежели внутреннее.35 Но вот, для примера, письмо, попавшееся мне в "С.-Петербургских ведомостях" и показывающее, до какой степени ненадежны и ничтожны могут быть, при известных условиях, всевозможные обеспечения, всевозможная формальность при кредите и при взысканиях. Дело идет о процессах некрупных, но читатель поймет, что здесь сущность не в цифрах занятых денег.
Недавно в "Вятских" и "Оренбургских губернских ведомостях" публиковано было, что в городе Вятке учрежден конкурс по делам несостоятельного должника -- вятского 1-й гильдии купца П. И. Репина. Из этой публикации видно, что г. Репин состоит должным в казну комиссариатскому департаменту морского ведомства за непоставленные вещи -- 14 731 руб. 9 коп. и в коммерческий банк -- 8112 руб. 75 коп. сер., да частным лицам, по приблизительному исчислению -- 49 429 руб. 37 коп.-- всего 72 273 руб. 21 коп.
На погашение этих долгов поступило в ведение конкурса и от него назначено в публичную продажу имение г. Репина: 1) деревянные амбары (для складки товаров), построенные на общественной земле, -- при Пошульской пристани Усть-Сысольского уезда (Вологодской губернии); при амбарах отдельный сарай в столбах, балаган без стен, контора, еще амбар -- казарма для рабочих, погреб и баня; 2) четыре каменные лавки, крытые железом, находящиеся в городе Вятке, и 3) тринадцать сенокосных участков, заключающих в себе около 777 десятин земли, лежащей в Вятской губернии. Все эти имущества, по какому-то случаю, не были оценены и проданы по приносимому ими ежегодно доходу. Так, например: амбары, дающие доходу -- 25 руб. сер. с груза (?); в них может поместиться 9 грузов; лавки -- 231 руб. 50 коп. и сенокосные участки -- 653 руб. 43 коп. Имения эти, как видно, приносят дохода далеко менее 1000 руб. сер. в год, -- стало быть, желающие купить таковые едва ли дали за них и 10 000 руб. сер. Чем же уплатили остальные долги -- более 62 000 руб. сер.?.. Ясно, что кредиторы удовольствовались и копейками за рубли!
Из этой публикации выводится другая странность: нет дома и никакой движимости у г. Репина. Как-то непонятно предполагать, чтобы русский 1-й гильдии купец, представитель промышленного движения губернского города, жил на квартире, и без собственных лошадей, экипажей и т. д.?..