Впрочем, зачем это я все о себе говорю? Ведь сейчас войдут в претензию систематические литераторы: вот, скажут, нашелся еще господин -- взялся внутреннее обозрение писать, а рассказывает, как он на дожде промок... В самом деле, нехорошо, буду лучше говорить о другом и о других. Но ведь вот беда-то: о себе я мог бы рассказать хоть что-нибудь утешительное, так как я человек характера кроткого, довольствуюсь малым и всегда благодушествую, хоть и не доверяю весне нашей. А вокруг меня все как-то такое печальное, недовольное -- кто сам собою, кто акциями, кто житейскими неудачами, а кто бог знает чем... Впрочем, может, оно будет даже и кстати для осеннего обозрения, тем более что все, что я хочу теперь припомнить, явно говорит в пользу моего мнения о вреде весенних увлечений и неразумной доверчивости.

Ну вот, например, на дороге между Полтавой и Харьковом встретил я труппу странствующих актеров. Труппа имеет и оседлость, но теперь отправлялась в Полтаву на ярмарку. В числе актеров нашел я, к удивлению, одного из моих бывших университетских товарищей.43 Он всегда имел страсть к театру, но я знал, что он имел в Харькове обеспеченное место, и никак не думал, что он бросит его для сцены. Однако же бросил. Новой своей обстановкой он не мог быть довольным: все, что читали мы в "Мертвом озере", "Перелетных птицах"44 и других рассказах и что я считал преувеличенным, оказалось, напротив, хуже действительности. Целый мир грязи, подлостей, интриг, оскорблений и невидных, темных страданий открылся предо мною после разговора с товарищем. Пересказывать подробностей не берусь, потому что не имею на то права; но, чтобы дать понятие вообще о подобных труппах, приведу несколько строк из физиологического очерка, попавшегося мне недавно в "Прибавлениях к Харьковским губернским ведомостям". Автор говорит о временах прошлых и рисует, например, личность антрепренера такими чертами:

Южное небо, сало, деревня и полк взлелеяли антрепренера ***ского театра. Фигура его напоминала толстеньких лысых китайских божков и всегда очень мило и вежливо шныряла между посетителями театра, как бм говоря: "Как я рад, что ваши рубли перешли в кассу". Сильным города никто не умел так услужить, как он. Благодаря этой милой способности публика обязана ему была милыми талантами г-ж А* и Б*. Он держал их единственно из угождения его превосходительству действительному статскому советнику, его высокоблагородию полковнику... Доброта неописанная: и сильные были довольны, А* с Б* были довольны, а если муж находился, то и таковому было тепло! Услужливость антрепренера доходила до того, что он даже отдавал свой театр по субботам под благородные спектакли в пользу сирот, школ и т. п. От этого во 1) любители драматического искусства всласть тешились своими дарованиями; 2) сироты и пр. получали, на худой конец, по полкопейки на душу, и 3) сам-то он, сам -- ведь по субботам спектаклей не бывало, а вдруг... вместо нуля -- в кармане полсбора (он только на этих условиях отдавал театр); наконец, в 4) судите же о восторге публики: она узнавала из отчетов, что половина рубля, пожертвованного ею в пользу сирот, убогих и пр.... шла в пользу экстренной убогой сироты -- антрепренера!.. Заботы его простирались до того, что даже мизерный актеритнка имел полубенефис (на его театре не было полных бенефисов). Актер хлопотал, мыкался по городу, тратился на извозчиков, совал билеты встречным-поперечным, глядишь -- театр и полуполон. Опять довольство: и актер счастлив и антрепренер счастлив, потому что последний возьмет себе половину сбора, следовательно окупит жалованье актера, да в прибавку поставит в счет и веревки. Трагик Р* за этакую штуку прилично ругнул его, а веревки велел отнести домой: "белье, дескать, буду вешать". Но это одно предание. Неужели антрепренер был до того нелогичен, что не рассудил: нельзя же, мол, покупать веревки к каждому бенефису: бенефисов набиралось в год штук двести -- сколько же накопилось бы веревок?.. Любовь и доброта его сквозили и в тех нежных попечениях о труппе, которые он имел о ней во время отъезда на ярмарки. По контракту следовали приличные, экипажи, он и давал жидовские фуры, -- чем не приличный экипаж? В день прокатишь "ажно сорок верст", а ради развлечения и выдумаешь привалы у каждого шинка, а тут уж и пошло: отливание павших под бременем жажды, пьяные хористки, крик, брань... для контраста к этой нелепости можно прибавить два-три лица, понятия и жизнь которых идут сюда, как цветы к морозу. А там, далеко впереди, мчится в покойном тарантасе сам с помощником, и сладко колеблются их животики, и витают милые барыши над ними! Век и понятия всё оправдывают: коли насажать актеров в тарантасы -- в каком же тогда экипаже должен сам ехать? Как бывший помещик, он хорошо понимает, что актер -- ест, антрепренер -- кушают, актер -- спит, антрепренер -- почивают... Привычка! -- "Фуру нельзя называть приличным экипажем!" -- ворчал как-то уважаемый всеми ветеран сцены Д*. Антрепренер мило возразили: "Для мещанина и это хорошо!"

Конечно, я не могу этих "воспоминаний" отнести к той труппе, где был мой товарищ; но... провинциальные нравы не скоро меняются, а нравы всякого рода антрепренеров бывают обыкновенно еще устойчивее, нежели всякие другие... Я расстался с моим товарищем, пожелав ему успеха и пожалев его.

Вдруг, через несколько дней, он является в Харькове. "Отчего ж вы не с труппой?" -- "Я ее оставил". -- "Как, почему? А место, а отставка?.." В ответ на свои вопросы я узнал, что приятель мой -- человек, до сих пор не излечившийся от весеннего направления. Он был приглашен, мало того -- упрошен антрепренером поступить в его труппу (его знали по игре на благородных спектаклях), и, полагаясь на доброту и честность антрепренера, он подал прошение об отставке прежде заключения формального обязательства с театром. Потом антрепренер начал оттягивать дело под тем предлогом, что у поступавшего не было документов... Таким образом, он дождался того времени, когда приятель мой, получив отставку, остался без всяких средств, и тут принялся прижимать и оскорблять его. Бедняжка увидел вред своей доверчивости, но уже поздно... А тут еще подоспел крупный разговор с помощником антрепренера, помогавшим ему составлять отчеты по спектаклям и вследствие того привыкшим говорить дерзости всем актерам... Я не знаю, был ли талант у моего товарища, но, во всяком случае, он должен был играть умно. Но для антрепренера это было все равно: он не ужился даже с одним актером, который потом производил фурор в Москве и Петербурге и считался заменою Мартынова; а антрепренер говорил на первых порах: "Слава богу, что N. назвался в Петербурге актером О. театра, а не моего, а то осрамил бы нас..." Стало быть, если бы у моего товарища был и громадный талант, он бы не стал его удерживать при непокорстве его характера и особенно при ссорах его с помощником, составлявшим отчеты. Притом же он знал, что человек остался решительно без средств по его милости. И вышла сцена, после которой непокорный не мог более оставаться в труппе. Актеры сначала зашумели, некоторые хотели протестовать, требовать, чтобы помощник извинился пред их собратом, но все, разумеется, кончилось смирным молчанием.

Это молчание очень огорчало моего друга, и -- странное дело -- однако не отнимало у него надежды, что за него встанет само общество. Как я его ни убеждал, что этого не бывает, -- нет, ничем его не уверишь. "Как же, говорит, общество промолчит, когда в его глазах оскорбляют человека?.." Да так и промолчит! При таких ли вещах молчит оно. Посмотрите хоть газеты наши -- вы увидите, что хотя у нас и есть господин Лев Камбек, защитник всех оскорбленных, но и этот более по части писания обличений, нежели действительной защиты. А то -- как обыкновенно делаются дела? Постоянно так, как рассказано было недавно в "Одесском вестнике": в общественном саду компания молодых людей обступает дам, рекомендуют друг друга, привязываются, дамы обижены, хотят уйти, молодые люди окружают их, требуют шампанского, с громом откупоривают, ставят перед дамами на стол, а сами удаляются... Сотни людей это видели, многие не одобряли нахальства молодых людей, нашлись даже такие, что "возмутились до глубины души" их поведением. И что же? Ведь никто за обиженных не вступился, никто нахалов не проучил, а только один из "возмутившихся душою" написал через несколько дней письмо, которым украсился фельетон "Одесского вестника" (No 77). Вот и все... А то, например, другого рода происшествие -- это уж далеко отсюда, в западном крае где-то. Вздумали клуб открыть; одно сильное лицо требовало, чтобы клуб был исключительно дворянский, а людей среднего рода не пускали в него; иначе грозило не удостаивать клуба своим участием. Но по какому-то чуду на этот раз требование сильного лица не было выполнено. И что же? В день открытия клуба другое сильное лицо города, видя, куда ветер дует, сказало первому сильному лицу речь, в которой изобразило, что клуб, дескать, собственно вам обязан своим существованием, ибо некоторые хотели дворянского только участия, и лишь благодаря вашим настояниям он открыт теперь для всех... Сильное лицо выслушало не поморщившись, публика выпила тост, провозглашенный за его здоровье, и все тут. А после, конечно, ходят и рассказывают, что вот-де как с нами нехорошо было поступлено, в глазах дело переврали... А кто же позволил переврать?.. Да чего уж, когда на свои собственные интересы наше общество не обращает внимания?.. У нас как-то выходит совершенно противоположное пословице: l'union fait la force; {В единении -- сила (франц.). -- Ред. } у нас, напротив, попробуй, например, ограбить отдельного человека -- закричит, искать будет, дело затеет; а в массе, например в акционерной компании, делай с ним что хочешь: пропадают его денежки, а он себе и ухом не ведет... Так успокоивал я моего друга; но он не переставал волноваться надеждами. Что ж, пусть надеется; после покается. Надеяться на все можно. Вон "Санкт-Петербургские" и другие ведомости надеялись, что новый султан Абдул-Азис Турцию преобразует и восстановит,45 a через неделю сами же стали опровергать свои надежды. Или мои одесские друзья надеялись, что у них скоро железная дорога будет, что уж и запасы сделаны и земляные работы произведены, а потом (в No 92 "Одесского вестника") вдруг и прочитали, что главное общество не будет строить феодосийскую железную дорогу... То же вот, пишут, в Саратове было по случаю ожиданий, возбужденных проектом тамошней дороги. Там всеобщее увлечение не на одних словах, а даже и практически выразилось, как показывает одна корреспонденция в "С.-Петербургских ведомостях" (No 150):

Давно мы говорили, что в первое время, когда стало известным об утверждении проекта проведения железной дороги между Москвою и Саратовым, пустопорожние городские места в этом последнем городе, лежащие в той части, где должны быть станция дороги и дебаркадер, раскупались с торгов нарасхват. До 100 000 квадратных сажен было взято под постройки людьми всех званий и состояний, начиная от богатых торговых домов, помещиков, чиновников всех рангов и кончая мещанами и крестьянами. Брались места не одними местными обывателями, но и приезжими за тысячи верст, хотя таких, конечно, было меньше, чем первых. Перепродажа мест вызвала самую усиленную спекуляцию. Выгодные места поднялись с ничтожной цены до неумеренно высокой. Но теперь вот уже более года, как все успокоилось и охладело. Горячка приобретения пустопорожних мест прошла. Целые площади стоят незастроенными; иные места обнесены только жалкими заборами. Спекуляторы охладели к своему делу, потому что нет охотников на рискованные покупки; а рискнувшие на них, кажется, сожалеют о минутах увлечения: место застроивать нечем, да и зачем?

Что жалеть-то, когда поздно? Лучше бы не увлекаться прежде. Как ни заманчива мысль о наших великих прогрессах, о железных дорогах и пр. -- все лучше бы порассудительнее быть.

А впрочем, у нас не разберешь даже и того, какое влияние, например, железная дорога будет иметь даже на скорость сообщений. У нас законы природы, законы пространства и времени как-то определяются совсем иначе, чем в других местах. У нас телеграф передает депешу по пяти, по шести дней, эстафета из Херсона, отправленная 5-го числа (как недавно объявлялось), приходит и Одессу 20-го, открыли теперь дорогу от Москвы до Владимира -- езда от Москвы до Нижнего сделалась затруднительнее и дольше прежнего. Прежде почтовый экипаж привозил вас из Нижнего в Москву в 36--38 часов; теперь вы едете 40 часов до Владимира, а здесь должны ночевать, потому что почта, отправляясь из Нижнего утром, приходит во Владимир вечером, а железная дорога уходит в 2 часа пополудни. Таким образом, с открытием железной дороги сообщение Нижнего с Москвой замедлилось на целые сутки -- не говоря уж о тех мучениях, которые выносит проезжающий на отживающем свой век шоссе между Владимиром и Нижним.

Однако я замечаю, что начинаю сбиваться на тон фельетонов "С.-Петербургских ведомостей", и это меня привело бы в немалое сокрушение, если бы я не сам первый это заметил. А вы, вероятно, и после моей оговорки еще не вдруг узнаете, в чем я похожу на фельетониста "Ведомостей"?.. В общем тоне, в пустоте содержания, в отсутствии новых и живых идей?.. Нет, совсем нет: в этом-то все мы больше или меньше друг на друга похожи. Все болтают о пустяках -- одни важно, другие игриво, одни с весенним настроением, другие с осенним, но все-таки похоже один на другого. Нет, я нахожу, что сбиваюсь на фельетонистов академической газеты переходами. Если вы читывали фельетоны "Ведомостей", то помните, конечно, замысловатость их переходов: например, фельетонист говорит о зверинце Крейцберга и к самому концу прибережет львов, а потом и перейдет: кстати о львах; львы нынешнего сезона носят, и пойдет рассказывать, что они носят... Кончив тем, что ныне не в большом ходу духи, он продолжает: кстати о других духах -- и пойдет о Юме.48 Рассказав, как Юм подымает на воздух тяжелые столы, опять переходит: кстати, легкий и здоровый стол предлагается в новом ресторане... И пойдет о ресторане. Выходит таким образом и разносторонне и связно, да еще читатель награждается несколькими каламбурами.