При том положении дел, какое существует у нас, судя по очеркам графа Н. С. Толстого, народ, конечно, не мог остаться неиспорченным, тем более что он по своему умственному развитию и образованию находится все еще во младенчестве. Он легко подчиняется тем влияниям, какие прежде и сильнее на него подействуют, и избавить его от этих влияний можно, только противопоставивши им другие, равносильные. Автор "Заволжских очерков" причину многих пороков приписывает главно бурлацкому промыслу, почему и советует уничтожить по возможности в вотчинах отпуск людей в эту убийственную и унизительную для человека работу. Но как ни сильна эта причина, а едва ли еще не большее значение имеет другое обстоятельство, о котором автор рассуждает в статье "Дух ветлужского народонаселения". Здесь говорит он, что у нас нравственные направления в народе зависят от причин, совершенно чуждых всей прочей Европе. "У нас из десяти деревень, стоящих рядом, одна принадлежит государству, другая уделам, третья, четвертая, пятая составляют части еще каких-нибудь учреждений, шестая, седьмая и, наконец, десятая -- посессионная, помещичья, однодворческая и пр. и пр. Каждая из деревень этих непременно имеет свои понятия, свои направления, свои убеждения и свои интересы..." Таким образом, в деревнях образуется характер народа сообразно с тем, кому он принадлежит; ничего не может быть естественнее: образ мыслей, характер и жизнь высших лиц и характер всех отношений к низшим никак не могут остаться без последствий. Таким образом, в казенных волостях автор находит общую покорность земским властям, беспрекословие и быстрое повиновение приказам земской полиции, робкое и льстивое обращение с лесным начальством и обычай именовать лесных чиновников барином (край, описываемый графом Н. С. Толстым, отличается обилием лесов, и потому лесные чиновники имеют там большое значение, имея возможность всегда прижать крестьянина). В другом месте, в огромной вотчине, принадлежавшей некогда одному помещику, а теперь раздробленной, автор заметил самое дикое раболепство, развившееся в омерзительнейших формах. В лесной полосе народ хотя тоже покорен и дает из себя "хоть веревку вить, зная, что он весь барский", но не выражает своей покорности так подобострастно, как жители другой части уезда, которую автор называет степною. Причина в том, что лесные деревни сроду не видывали барина и знали только свои подати да управляющих, а деревни степной полосы постоянно пользовались его лицезрением. Когда в одну из этих деревень приехал в первый раз граф Н. С. Толстой, -- все мужики при встрече поклонились в землю и не вставали, пока он им не приказал. Когда он вошел в избу, то старики только осмелились взойти за ним; все остальные стояли в сенях и на улице. Он пригласил стариков сесть, -- они даже не могли взять в толк, чего от них барин требует, наконец переглянулись между собою и смекнули, в чем дело. Вот как они смекнули -- по рассказу автора: "Наконец некоторые приблизились ко мне почти ползком, на четвереньках, приложились лбом и губами к ступне моей и в то же время старались, по мере сил, поднять или, вернее, взодрать кверху одну из ног своих и поматывать ею в воздухе, что, признаюсь, крайне поразило меня и побудило потребовать объяснения такому странному жесту. В ответ я получил, что "старый барин больно так жаловал, что этак собаки хвостом виляют" (стр. 25).
Подобное раболепство заметил автор в другом имении, и крестьяне рассказали ему о старом барине, который был очень хорош, большой барин был, мужикам балы задавал и такую силу имел, что ни один староста стерпеть не мог. "Как которого отлакомит, так, глядишь, неделю через другую уж и того". Один наконец нашелся крепкий парень. Этот все терпел; все ему ничего. "Так что, бывало, покойнику за досаду покажется -- и почнет он ему тросточкой в зубах ковырять... Ижно зево-то все разворотит, зубы повытолкает. И то все стерпливал". Так этот барин очень любил бедных мужиков -- мало с них брал оброку, помогал им, награждал и пр. Но зато богатых мужиков потряхивал -- особенно если они соберутся и куда-нибудь из вотчины на торги вдаль уйдут... Как только где-нибудь позамешкается, сейчас его и требует в вотчину: "Мужик, говорит, должен барину служить". По возвращении мужик подвергался обыску за свою вину, и все, что у него находили, разделялось на четыре части: две шли барину, одна раздавалась бедным мужикам, а одна оставалась в конторе до исправления виновного. Таким образом требовал он иногда крестьян, имевших издавна уже большие капиталы и ведших значительные обороты; они должны были являться, не закончив дел, не выполнив поставок и подрядов, основанных, разумеется, на слове... Следствие было то, что кредит их подрывался и скоро все дела рушились. Многие из них спились с горя или с тоски, зачахли, будучи взяты барином в разные дворовые должности.
Все это факты времени давно прошедшего; но следствия их приметны еще и до сих пор, и мы должны еще раз сказать нашу благодарность автору "Заволжских очерков" за то, что он не просто излагает статистические данные, а соображает их и с прошедшим временем, желая следить за тем, как мало-помалу, под различными частными влияниями, сложился характер обитателей края. Здесь мы остановимся в наших извлечениях, хотя в новой книжке графа Н. С. Толстого можно найти еще много любопытных фактов, характеризующих добрую натуру нашего простонародья, во многом, конечно, испорченного разными несчастными влияниями. И, сообразив эти влияния все вместе, нельзя не удивляться, как еще много добрых начал осталось до сих пор в этой натуре, как еще ясно просвечивают хорошие инстинкты в самых даже дурно направленных поступках, понятиях и верованиях. Это ясно видно во многих из рассказов графа Н. С. Толстого о предрассудках народных, о суевериях и даже разбоях. Мы, впрочем, не будем более приводить примеров, отсылая читателей к самой книжке "Заволжских очерков".
Ничего также не скажем мы об охотничьих рассказах графа Н. С. Толстого.7 Где общественный интерес предмета исчезает, там теряется и общая занимательность рассказа. Юмор автора "Заволжских очерков" становится несколько приторным, и охотничьи рассказы его прочтутся с любопытством, вероятно, только записными охотниками. Вообще автору нисколько, кажется, не повредило бы, если бы он реже пускал в ход свои прибаутки и писал серьезнее. Мы замечаем это потому, что некоторые видят в авторе "неудачное старание острить" и осуждают его за это. Он может избавиться от подобных осуждений, посдержавши иногда свои юмористические порывы. Впрочем, мы, с своей стороны, уверены, что тон автора -- его естественный тон и что он не вытягивает своего юмора из головы и из памяти. Мелочные претензии шута и остроумца недостойны были бы прекрасной цели, которую он ставит пред собою и пред читателями в одной из статей своей второй книжки. Мы можем ошибаться, -- говорит он, -- мнения наши могут быть ложны, более вредны, чем полезны. Их могут отвергнуть... Но что за беда: пусть опровергают, лишь бы выслушивали, и в том уже польза. Из массы мнений ошибочных найдется же хоть одно дельное. А из столкновения идей всегда проистекает правда. Главную же пользу высказыванья всего, что знаешь, он полагает вот в чем: "Передавая мнения свои публике, мы, так сказать, делаем обязател ь ным для всех властей, которым предлежит обслуживать их, обращать на них сер ь езное внимание, а это уже огромный шаг для самого дела, и оно -- или примется, или резонно отвергнется, но все же будет обсуждено..."
Мысль эта так справедлива и основательна, что нельзя не желать, чтобы она была вполне принята не только между людьми пишущими, не в одной литературе, но и в практических наших отношениях -- к литературе и обществу.
ПРИМЕЧАНИЯ
УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ
Аничков -- Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений под ред. Е. В. Аничкова, тт. I--IX, СПб., изд-во "Деятель", 1911--1912.
Белинский -- В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений, тт. I--XV, М., изд-во Академии наук СССР, 1953--1959.
Герцен -- А. И. Герцен. Собрание сочинений в тридцати томах, тт. I--XXV, М., изд-во Академии наук СССР, 1954--1961 (издание продолжается).