Мы легко можем понять возмущение апостола, вызванное тоном коринфян, -- возмущение, граничившее с личным раздражением; апостол возмущался не только самим фактом, но более всего отношением к нему общины. То, что для апостола было понятно само собою -- немедленное исключение из общины такого кровосмесителя, -- община не сочла нужным даже начать, не обратив внимания на, правда, еще скрытый намек апостола в его послании. Вместо того чтобы впасть в великую печаль, в нравственное негодование, община обиделась и по отношению к апостолу приняла высокомерный тон. Это обстоятельство, конечно, выставляет в весьма невыгодном свете как нравственное суждение, так и нравственное чувство общины. Но предстояло еще худшее. Ознакомившись ближе с обстоятельствами дела, апостол требует нечто в роде суда Божьего: он не довольствуется простым исключением виновного из общины, а требует, чтобы община -- в духовном единении с ним -- в торжественном собрании во имя и силою Господа Иисуса Христа прокляла бы грешника. Последствием этого проклятия должна была бы быть, по мнению апостола, внезапная смерть виновного, с которой он, однако, связывает и надежду на спасение грешника от вечной гибели: передать сатане на гибель плоть, чтобы дух был спасен в день (суда) Господа нашего Иисуса. Такое решение апостола можно объяснить лишь воззрениями на последствия проклятия, бывшими в те времена в сущности одинаковыми и у иудеев, и у греков. От этих воззрений взгляд апостола отличается лишь одним положительным нравственным элементом: уничтожение грешника для него является не абсолютной целью, а лишь средством для достижения цели, и, в частности, не только цели сохранения чистоты общины, но и цели личного спасения самого грешника в высшем смысле. Как же отнеслась община к нравственному недочету, раскрытому во всей своей очевидности, и к определенно выставленным требованиям апостола? На свои требования получил Павел то, чего он никак не ожидал, -- решительный отказ. Отрицать явно раскрытые факты было невозможно, им попробовали найти оправдание. О ходе этих и последующих дебатов мы, к сожалению, осведомлены весьма недостаточно. Мне кажется более всего вероятным, что дело обстояло следующим образом. Резкий тон апостола в послании, привезенном в Коринф Стефаном, только усилил оппозицию. Во всяком случае, влиятельнейшие члены общины решительно не хотели согласиться на требования апостола. Об этой, поразившей его неудаче, Павел узнал, по всей вероятности, от Тимофея, прибывшего в Коринф вскоре после получения там послания апостола. Весь авторитет апостола поставлен был на карту; он прибег поэтому к решительному шагу: прямым морским путем отправился он в Коринф чтобы личным своим появлением восстановить порядок Но ему пришлось испытать новое, еще более горькое ра зочарование: нездоровье помешало ему выступить с достаточною, необходимою в данном случае, твердостью. Павлу не удалось провести выставленных им требований. Община продолжала стоять на стороне преступника. Так же внезапно, как появился апостол в Коринфе, отправился он, глубоко потрясенный, обратно в Ефес. Но в Коринфе как раз в это время наступил поворот. То, чего не могло сделать его гневное появление, было вызвано его грустным уходом: община опомнилась, верх взяла привязанность к отцу-наставнику. По крайней мере, большинство общины решило -- хотя и поздно -- исполнить желание апостола. Проклятие было произнесено. Правда, карательного чуда не произошло. Сопряженное с отлучением от церкви проклятие возымело, однако, другое действие: сам грешник сознал свою вину и покаялся. Тем временем Павел, послав в Коринф Тита для восстановления своего авторитета, сам, крайне обеспокоенный, отправился ему навстречу через Троаду вплоть до Македонии, где стал ожидать его возвращения; от него он и узнал о совершившемся в Коринфе повороте; после этого он сам переходит к новому образу действий: вместо гнева он прибегает к кротости и просит общину о принятии вновь в ее среду покаявшегося грешника.

Такое поведение апостола современные исследователи считают невероятным и относят поэтому приведенные II Кор. 2 и 7 рассуждения апостола к иному, ничего общего не имеющему с разбираемым в 1-м послании случаем кровосмешения, делу личного оскорбления апостола членом общины. При этом, однако, игнорируются существенные моменты древнего взгляда на проклятие. То, что постоянно подчеркивается пророками Ветхого Завета: гнев Божий минет, Его угрозы не исполнятся, если только покается Израиль; то, что выясняет нам на примере Ниневии рассказ об Ионе, остается в силе и для апостола и его времени: действие проклятия может быть отвращено покаянием в грехах. Фактическим следствием этого является вывод, что отсутствие кары Божьей свидетельствует о признании Богом покаяния грешника. Если совпадают эти два момента: явно заметное изменение мыслей виновного и вытекающее из отсутствия кары признание Богом покаяния грешника, то и человеку ничего не остается другого, как и со своей стороны присоединиться к этому Божественному решению. Раз простил Господь, надлежит простить и апостолу, а общине вместе с прощением следует принять обратно виновного. Апостол в силу этого воззрения поступает только последовательно, сам прося об обратном принятии. Этим путем гораздо эффективнее достигалось как раз то, что во мнении апостола было конечной целью карательного чуда -- спасение души грешника.

Мы должны были подробно изложить все эти обстоятельства, так как только этим путем возможно было выяснить значение этого отдельного случая кровосмешения для всего занимающего нас вопроса. Первое впечатление получается весьма невыгодное: уже то обстоятельство, что подобный случай мог иметь место в общине, согретой еще первыми восторгами, богато одаренной, -- явление печальное, свидетельствующее об отсутствии в общине нравственного воспитания. Если даже счесть смягчающим обстоятельством то, что виновный, быть может, ослепленный раввинскими теориями и киническими взглядами, не сознавал кровосмесительства в своем браке с мачехою, то упрек, обращенный к общине, должен быть понят как указание на недостаточно развитое нравственное сознание. Но дело обстоит гораздо хуже: община терпит этот случай кровосмешения, умаляет его, наконец, стремится даже оправдать его. Не имеем ли мы здесь дело с полным извращением нравственных понятий? Не должны ли коринфские христиане показаться нам в высшей степени порочными, безнравственными людьми, если только прав апостол, называя высшим проявлением нравственной испорченности то, что совершенный грех не только терпится, но и одобряется, I, 32? Все это притом представляется нам не в виде быстро осознанного заблуждения и смешения понятия, но в виде поддерживаемой в течение многих недель принципиальной позиции, которая со всей энергией защищается перед апостолом. Не стоить трудиться подыскивать мотивы, которые могли бы объяснить поведение общины: личные качества данного лица, его социальное положение, его богатство -- тем более позорным стало бы поведение общины. Или данное лицо, быть может, являлось, независимо от этого случая заблуждения, особо ревностным христианином, выдающимся носителем духа? Вряд ли это так: нигде не находим мы даже намеков в этом направлении. Личность, имя которой даже ни разу не названо -- Павел употребляет лишь карающее: "подлежащий", -- отходит совсем на задний план перед сущностью дела. Зато тем рельефнее выступает выдвигающая свой авторитет личность апостола и противоречие по отношению к ней. Это-то обстоятельство и заставляет нас воздержаться от всякого поспешного заключения: было бы совершенно неправильным, конечно, представлять себе коринфян как собрание блудников и прелюбодеев. Действительно, стал ли бы апостол трудиться так много над подобными людьми, не прервал ли бы он просто с ними всякие сношения, выделив из них немногих верных своих приверженцев?

Возобновляя повторно свои попытки вразумить общину, он тем самым дает понять, насколько он ценит ее, в большей даже степени, чем признательными словами, которыми начинается первое послание. Он сам, вероятно, был убежден, что заступничество по поводу случая грубого проявления безнравственности не означает собою заблуждения, уничтожающего христианский характер общины; и это убеждение много значит для него, столь строго мыслившего по данному вопросу. Заступничество коринфян не имело исходной точкой их собственное тяготение к безнравственности; оно было, если можно так выразиться, чисто академическим: коринфяне, несомненно, с негодованием протестовали бы, если бы кто-либо допустил мысль о том, что они готовы защищаемое ими в теории осуществить и на практике. И теперь многие восторженно относятся к плохо ими продуманным теориям, применению которых к самому себе или своим близким он стал бы сопротивляться самым энергичным образом. Свободе, казалось, грозила опасность, а в этом пункте люди и проявляют чаще всего величайший фанатизм нетерпимости. Боровшиеся с апостолом, вероятно, полагали, что борьба ими ведется именно против исходящей от апостола же попытки умаления его же собственных взглядов, прокладывавших путь к истине. Формула "мне все дозволено", которую Павел противопоставил узости мысли христиан из иудеев, сделалась паролем, должна была покрывать теперь и дикую необузданность. При этом в упрямом поддерживании, несмотря на все попытки апостола, раз высказанного мнения сказывается необузданное упорство, которое так легко создает сознание собственной силы при наличности недостаточной зрелости суждения. Ведь в большийстве случаев недоросли и недоучки, слепо полагаясь на свою сипу, смело восстают против всякого порядка и какой бы то ни было традиции. Мы к этому еще вернемся.

Несомненно одно: выступление общины в данном случае свидетельствует о серьезном недостатке в ней нравственного понимания; ставить это выступление на счет безнравственных тенденций, господствовавших в общине, мы не имеем никакого права. При этом надо иметь в виду, что во всем этом деле указанное мнение разделяли не все, а только часть общины, в начале спора составлявшая, правда, большинство, и, кроме того, следует отличать главарей от только соглашавшейся с ними массы.

Этот недостаток нравственного понимания, надо полагать, являлся последствием того, что апостол во время первой проповеди своей не подчеркнул достаточно сильно нравственных моментов; таков же был, вероятно, и характер проповеди Аполлоса. Его задачей было возвестить Евангелие, радостную весть о Царствии Божьем, об Иисусе распятом и о вечном блаженстве, даруемом человечеству смертью на кресте. Это горело в его душе. Нравственная сторона нового учения для него была понятна почти сама собой. Нам не следует забывать, что Павел среди этих людей был не только апостолом Иисуса Христа, но и иудеем по рождению среди язычников. Они выросли в совершенно к-ных воззрениях, чем он. Он принес с собою известные, врожденные ему понятия, которые были им чужды. Несомненно, он ужаснулся той бездны нравственного упадка, которая открылась перед ним в Коринфе -- описание нравственного упадка язычества, Рим. 1, 18--32, является отзвуком его глубокого отвращения, -- но он верил, несомненно, как и все великие проповедники веры, в непосредственно влияющую великую силу Евангелия, которая должна была проявить себя и в этом направлении. Так и Лютер вначале мало беспокоился о нравственном или безнравственном влиянии, которое могло оказать его евангелие о свободе христианина, пока разбивающие образа, убивающие и поджигающие крестьяне не поставили его лицом к лицу с необходимостью выяснения и этой стороны дела.

Насколько действительно неясными были в общине нравственные понятия, показывает рассуждение апостола, I, 6, 12--20; он вынужден опровергать тот взгляд, будто бы сношения полов всецело относятся к сфере естественного. Naturalia non sunt turpia. Именно это проповедовала популярная философия киников и старой стой, способствовавшей своими мечтаниями о возвращении к первобытному состоянию уничтожения всяких нравственных понятий; когда речь шла об общности жен, имелся в виду возврат человеческой цивилизации к животному состоянию, Зенон и Хрисипп не останавливались перед признанием кровосмесительства дозволенным.

В воззрениях коринфских христиан сказывается дух коринфского эллинства, испорченного многовековой привычкой к подобным воззрениям и окончательно сбитого с толку философией. К восприятию внутренней свободы, которую несло им христианство, их нужно было сначала подготовить.

И христианство выполнило свою задачу. Мы видим это на Павле. Как любовно-настойчиво разъясняет он нравственную ответственность, возложенную на человека и по отношению к целомудрию тела: "тело не принадлежит блуду, а Господу, как Господь телу. Бог, как воскресил Он Иисуса Христа Силою Своею, воскресит и наше тело. Тело это -- часть Христа; как можно его отдавать блуднице? Как можно телесным соединением с блудницей уничтожить духовную связь с Христом? Блуд -- самый тяжкий грех, ибо он совершается на собственном теле; тело же это -- храм Святого Духа, данный нам Богом, через посредство которого мы стали благоприобретенным божьим достоянием".

Достойно удивления, как Павел во всем этом рассуждении решающими мотивами выставляет наивысшие христианские мысли; этими мыслями в то же время главным образом, как мы видели, и жили коринфяне; они были тем новым, что возвышало коринфян над прежнею средою: Христос Господь со Своею Всемогущею Силою, которая некогда должна будет сказаться в воскрешении мертвых, и Дух Святой, этот принцип свободы, который одновременно, однако, становится и принципом, связывающим с более высокою мерою.