Некоторые из наставников общины -- пресвитеры, похвально исполнявшие свои обязанности, как о них говорится, 44, 4 -- были лишены общиной своего сана. Однако община поступала в этом случае не по собственному побуждению. За ней стоят немногие мужи, о которых римляне говорят с известным презрением, осуждая их, как людей, руководящихся честолюбием, 1, 1; 14, 1; 21, 5. С другой стороны, мы не должны упускать из виду того, что к ним предлагают применить не просто исключение: ожидают разрешения конфликта от их собственного благоразумия, надеются, что они добровольно покинут Коринф и тем положат конец раздору, гл. 57.
Спрашивается, виновны ли в этом раздоре исключительно личное честолюбие, заносчивость, злые языки? Среди многочисленных новейших объяснений мне представляется наиболее отвечающим состоянию источников объяснение, усматривающее в этих коринфских беспорядках важный момент того великого кризиса, который был вызван в большинстве общин введением крепкой общинной организации. Подобное упрочение организации должно было произойти. Мы видели это уже, рассматривая те недостатки общинной жизни, с которыми боролся Павел. Переход от добровольного несения службы отдельными членами общины, которым в то же время более или менее принадлежало руководство общиной, к урегулированному ответственному управлению при посредстве общинного совета и общинных должностных лиц был необходим, а потому и нравственно оправдываем и полезен. Само собою разумеется, однако, что такое изменение не могло произойти без сильного ущерба для энтузиастических элементов: носители духа были вытеснены из своего руководящего положения, они должны были отказаться от неограниченной свободы в проявлениях его. Это совершилось не без борьбы. Коринфский спор является ее эпилогом: речь идет не о введении управления пресвитерами, но о попытке вновь ниспровергнуть уже существующий установленный порядок с реакционной целью восстановить старые привилегии харизматиков, 48, 5. Римляне могли выставить против смутьянов теорию, предполагавшую существование оспариваемого управления с давних времен. В отрицании этого и заключалась, с нравственной точки зрения, неправота победившей на время оппозиции. Защищаемый ею энтузиазм, некогда оправдываемый как естественное проявление первоначального воодушевления, сделался нравственно опасен после того, как историческое развитие переросло его и привело к прочно построенной общинной организации. Таким образом, хотя мы и должны до некоторой степени оправдать зачинщиков, на которых так резко нападает Климент, признав, что они руководились в своей борьбе не (или, по крайней мере, не исключительно) эгоистическими мотивами, честолюбием и властолюбием, но определенным принципом, однако, в конце концов, справедливы упреки Климента, что в значительной степени благодаря их вине в общину проник раздор, было нарушено согласие, страсти разгорелись и, таким образом, всему строю общины был причинен большой вред. Всецело занятые конфликтами в своей среде, коринфяне не могли уже, как раньше, выполнять обязанности гостеприимства, заботы о чужих братьях; исчезло то, чем славился прежде Коринф.
С другой стороны, мы не должны забывать, что этот конфликт есть единственное, в чем мы можем упрекнуть коринфскую общину. Как ни обстоятельно послание, оно не говорит о каких-либо других темных сторонах в жизни общины, которые не находились бы в связи с данным конфликтом; напротив, оно заканчивается полной похвалой коринфянам, называя их надежными, славными мужами, глубоко вникающими в слова божественного воспитания, 62, 3. Мы не имеем никакого права во всех резкостях тона увещания видеть указания на недостатки коринфян, не принимая во внимание только что приведенных хвалебных отзывов.
Нет больше и речи о всем том, с чем некогда должен был бороться Павел, -- о недостатке нравственных понятий в вопросе половых отношений, о страсти к сутяжничеству, о неблагопристойности в поведении женщин и в совершении Тайной вечери. Осталась только суетность, стремление проявить свою индивидуальность.
Итак, внутри общин Павла мы наблюдаем совершенно нормальное развитие, нравственное созревание и укрепление, причем, конечно, теряются до известной степени старая свобода и воодушевление; потеря эта, однако, благоприятно отражается на общем строе христианства. Естественно, что развитие идет не по прямой линии. За временами подъема следуют времена падения. В общинах подымаются распри из-за власти, и появляются лжеучения. И сами общины сохраняют еще весьма различный местный характер. Но при всем разнообразии, в основных чертах господствует согласие, чему следует удивляться тем более, что теперь нет единства в руководстве, как это было при жизни апостола Павла.
Но на почве языческого христианства выступают и другие факторы, которые следует принять во внимание для правильного понимания дальнейшего развития общин.
КРУГ ВЛИЯНИЯ ИОАННА
В конце столетия мы вновь встречаемся с сильной личностью, подобной Павлу, влияние которой распространяется на целый круг общин, накладывая на них печать своего духа. Это Иоанн из Ефеса. Как ни относиться к этой личности, вызывающей столько споров, все же не может быть сомнения, что она имела решающее значение для христианства Малой Азии. Иоанн, подобно Павлу, иудей,, я думаю, можно сказать точнее, родом из Иерусалима, но ход его развития совершенно иной; прежде всего, он видел еще Господа и в последнее время его жизни был к Нему близок, хотя и не принадлежал к двенадцати ученикам, постоянным Его спутникам. Затем он остался в тех иудейско-христианских кругах, с которыми мы встретились в главе об иерусалимской общине; он не был, конечно, таким ревностным исполнителем Закона, как Иаков, но столь же мало следовал свободному смелому полету эллинистов. Позднее, в преклонных летах, он переселился в Малую Азию и, подобно Петру, сумел найти себе место в этом уже сложившемся христианском мире язычников. Он живет в тесном общении с христианами, не спрашивая, были ли они язычниками или иудеями. Но язычник как таковой является еще для него чем-то отталкивающим. Он считает весьма важным, чтобы посылаемые им миссионеры не брали ничего от язычников, III 7. Особенно отвратительной является для него мысль об идоложертвенном мясе, Апк. 2, 14, 20, 5, 21. Мы чувствуем в этом настроение так называемого апостольского декрета, но не Павла. Он стоит среди христианской общины, обнаруживающей уже весьма ясные признаки нового времени, как старший, как учитель, как человек, восходящий к первым временам христианства; величественный столп прошлого, он видит свою основную задачу в том, чтобы сохранять старое, строго блюсти христианство в его первоначальной форме; он хочет передать христианам своего времени то, "что было от начала", I 1, 1; он хочет укрепить их в том, что они слышали от начала, I 2, 7, 3, 11. "То, что имеете, держите", Апк. 2, 25, ср. 3, 3, 11. Но это древнее христианство является для него христианством практическим, религией братской любви: это старая и все же постоянно новая заповедь, которую мы получили от него, Иисуса Христа, Сына Божия, чтоб мы любили друг друга, II 5 сл., I 2, 7; 3, 11; 23; 4, 7 сл. 21. Пресвитер-пророк: он предвидит будущее в величественных образах. Но созерцание конца мира, страстно ожидаемого пришествия Господа, Апк. 22, 20, служит лишь к тому, чтоб укрепить верность в соблюдении его заповедей, побудить заблудшихся к покаянию, 12, 18, 28, Апк. 2, 5, 16; 3, 11, 29 -- подобно тому, как и у Павла, Римл. 13 11, Фил. 45. -- Весь апокалипсис служит лишь канвой этим наставлениям. Пророческий дух проявляет свою силу в таких увещаниях. И победный клич проходит через все откровение: Христос есть владыка земных царей, Апк. 1, 5; наша вера есть победа, покорившая мир, I 5, 4 сл., ср. 2, 13 сл. Победитель получает награду, Апк. 2, 7, 11, 17, 26; 3, 5, 12, 21.
Переходя сам с одного места на другое и рассылая своих послов, Иоанн распространяет свое влияние из Ефеса на большую часть малоазийских общин. Он основал и школу, как мы еще увидим дальше. Но рядом с этим и тут не было недостатка в конфликтах.
В истории этих конфликтов мы прежде всего встречаемся с руководителем одной из малоазийских общин Диотрефом, III 9. Диотреф не желает совершенно признавать авторитета ефесского Иоанна: он не сообщает общине его посланий, не принимает его послов, даже требует и от других, чтобы они отвергали их. Это, правда, не вполне удается: пресвитер имеет в этой местности круг верных приверженцев, в центре которого стоит Гай. Последний принял от него послов, дал им приют и, как твердо надеется пресвитер, позаботится и о рекомендуемом им Деметрии. Но это небольшой кружок лиц, все они вытеснены Диотрефом из общины; это личные друзья пресвитера, которых Иоанн приветствует поименно, III 15. Что же, в конце концов, побуждает Диотрефа к подобным поступкам? Мы не слышим ничего о различиях в учении. Честолюбие ли не позволяло ему отдать первенство далекому пресвитеру и его посланным? Совершал ли он нечто худое, в чем боялся контроля? Несомненно, однако, что постыдными делами, которые пресвитер хочет вскрыть при своем ближайшем посещении, являются лишь речи, произносимые против него Диотрефом, и отношение последнего к его послам, короче говоря, оппозиция авторитету пресвитера. Но как объяснить последнюю? Гарнак нашел к этому ключ: эта оппозиция есть попытка оградить самостоятельность отдельной общины от чрезмерной опеки со стороны странствующих учителей-харизматиков, небольшой эпизод из великой борьбы за власть, которая, как мы видели и еще яснее увидим дальше, волновала христианские общины именно в конце столетия и привела к опасным нравственным последствиям.