Впрочем, высокая оценка мученичества становится понятной, если принять во внимание, что верные исповедники не составляли слишком значительной части общины. Как высоко Ерм и его друзья ни ставили мученичество, многие, однако, предпочитали сохранить земную жизнь с ее наслаждениями. Ерм находится под гнетущим впечатлением того, что весьма значительная часть римской общины во время последнего гонения уклонилась от исповедания или прямо отреклась от веры. Это и служит поводом ко всей его проповеди покаяния: возможно ли, чтобы те, кто уже раз получил через крещение полное прощение грехов, снова были освобождены от такой тяжелой вины? Могут ли они вновь войти в общину святых? Ерм в этом чрезвычайно заинтересован лично, потому что он, исповедник, вынужден, как мы видели, причислить к этим отступникам своих детей и жену. Он цепляется за милосердие Божие: в самом деле, кто получил раз отпущение грехов, тот не должен более грешить, он должен жить в святости; но великое милосердие Божие побуждает его сжалиться над слабостью людей, 3. IV 3, 2, 4 сл. Таково происхождение идеи вторичного покаяния. Ерм считает, что ему поручено от Бога возвестить христианам об этом милосердии: дается еще отсрочка суда. Но во всяком случае -- здесь сказывается старое воззрение -- возможно только одно второе покаяние, 3. IV 3, 6, и срок его краток, В. II 2, 5; III 55. По своему обыкновению -- группировать явления, по возможности схематизируя их, Ерм и здесь разделил согрешивших христиан на таких, от которых еще можно ожидать покаяния, и таких, для которых оно невозможно, П. VIII 6--11. Подобно тому, как он различает мучеников и исповедников, В. III 2, 1, и среди первых, в свою очередь, таких, которые умирали с радостью, и других, которые шли на смерть с колебаниями, П. IX 28, 4, так и среди отступников он различает тех, которые просто отреклись, и тех, которые отягчили свое отпадение явным поношением имени Христа; от последних он не ждет покаяния, П. VI 2, 3; VIII 6, 4. Но и вообще у него мало надежды; ибо, кто раз потерял благодать, тот не только опустился до прежнего состояния, но пал еще ниже, II. IX 17, 5. Вероотступники стоят на одной ступени с язычниками; они имеют даже еще меньше надежды, чем последние, для которых путь покаяния всегда остается открытым, В. II 2, 5. Так, говоря, о некоем Максиме, вероятно, о выдающемся члене общины, который после своего отпадения, по-видимому, снова вернулся в общину, Ерм высказывает опасение, как бы ближайший порыв бури снова не выкинул его за борт, В. II 3, 4. Но для готовых к покаянию необходимо полное присоединение к общине и твердое решение -- не уклоняться в случае нового гонения. Даже минутное колебание в вопросе, следует ли исповедовать веру или нет, является, если не прямо грехом, то все же злом, и умаляет славу мученичества, И. IX 28, 4 сл.
Ерму, впрочем, пришлось убедиться, что многие, однажды отрекшись, не хотят вновь присоединяться к общине, П. IX 26, 3. Есть и такие, которые не отпали явно от христианства, но все же держат себя вдали от общины. В лице этих одиночных христиан (μονάζοντες) мы встречаемся с чрезвычайно интересным явлением; его следует поставить в параллель с той формой иудейского прозелитизма, которая была обычна в высших слоях римского общества. Они брали от христианства наилучшее для себя, исповедовали монотеизм, высшие заповеди нравственности, а также соблюдали то или иное обрядовое правило, чтобы таким путем заручаться благоволением божества. Но в то же время они заботливо устранялись от всех неудобств, связанных с полным присоединением к религиозному обществу. В жалобах Ерма на отпадение от христианской общины речь идет исключительно о состоятельных лицах, принадлежащих к высшим сословиям. Да и мог ли знатный римлянин -- как бы ни импонировало ему христианство своим строгим монотеизмом, своей твердой надеждой на будущую жизнь, своей действительно возвышенной моралью -- мог ли он перейти на "ты" с этими пролетариями, собранными в христианской общине и претендовавшими на то, чтоб их называли братьями? И разве он не испытывал при этом всевозможных стеснений? Разве он не являлся объектом непрерывных выпрашиваний, П. IX 20, 2? Он должен был оказывать гостеприимство этим "братьям". При этом он становился посмешищем для своих прежних знакомых. И, что хуже всего, в результате этого общения возникала опасность столкновений с полицией. Ибо эти христианские братья не пользовались даже тем преимуществом, какое имела синагога; они не были признаны государством в качестве разрешенного религиозного сообщества. Их преследовали как преступников, которых можно было обвинить в самом худшем. Одного имени христианина было достаточно для осуждения, П. IX 28, 3, διά τὸ ὄνομα. Конфискация имущества была еще наименьшим из зол, каких можно было опасаться, В. III 6, 5: угрожало и бичевание, и темница, и тяжелые пытки, даже распятие и борьба с дикими зверями на арене, В. III 2, 1. Понятно, что одна только мысль обо всем этом заставляла многих в ужасе отшатнуться от связи с христианским обществом; понятно также, что многие при возникновении слуха о готовящемся гонении делали все, чтобы уничтожить даже малейшие внешние признаки своей принадлежности к общине, П. IX 21, 3.
Синагога допускала подобное двойственное отношение; оно ведь служило все-таки средством поддерживать ценные связи с влиятельными кругами, которые иначе были бы, может быть, совершенно недоступны. Конечно, и среди пропагандистов иудейства были люди более строгого образа мыслей, как это ясно показывает история обращения адиабенского княжеского дома. Христианство ни в каком случае не могло мириться с такою половинчатостью. Община верующих требовала безусловного исповедания, и притом в полном единении с нею. Только внутри нее можно было достигнуть святости. Кто отделялся от нее, тот, думая сохранить свою жизнь, губил ее, П. IX 26, 3. Мы уже неоднократно встречались с увещанием не покидать собраний, но требование -- иметь общение со святыми, нигде не выступает так часто, как у Ерма, В. III 2, 6; 6, 2, П. VIII 8, 1; 9, 1; IX 20, 2; 26, 3.
Рука об руку с требованием тесной сплоченности христианской общины и всех ее членов идет требование строгой замкнутости по отношению к внешнему миру. В самом деле, в этом отношении существовала большая опасность для христианства, особенно для его нравственной стороны: опасность возвращения к язычеству при внешнем исповедании христианства. Ерм довольно часто говорит о таких лицах, которые считаются, правда, христианами, веруют, носят имя Христа, П. IX 13, 2; 19, 2, и все-таки совершенно не отвечают нравственному идеалу христианства.
Интересно видеть, в чем только он не усматривает язычества. Языческим для него является не только самое идо-лослужение, хотя он, по-видимому, разумеет, главным образом, его, говоря о делах и поступках язычников, П. VIII 9, 3, и о свойственном им поведении, 3. IV 1, 9. Напоминающее мантику отношение к христианским пророкам, которым предлагаются вопросы по всевозможным поводам, представляется ему также языческим. Языческими являются безумные учения и воззрения, которые снова получили господство над иными христианами, П. VIII 9, 3; языческими Ерм считает излишества, которые многие позволяют себе в пище и тому подобном, П. I 10. Но языческое является противоположностью святому и праведному. Христианам, как праведникам, противоставляются язычники наряду с вероотступниками и грешниками, В. I 4, 2. Поэтому "языческий" является в устах Ерма самым тяжелым, уничтожающим приговором. В его суждении о лжепророках и их почитателях решающим и действительно отягчающим моментом служит именно то, что во всех их приемах имеется нечто напоминающее идолослужение; что это -- языческая мантика под видом христианского пророчествования, 3. XI 4. Богатство кажется Ерму столь опасным именно потому, что оно родственно язычеству и неуклонно соблазняет в него своего обладателя. Если оно и не ведет к прямому отречению, то все же создает жизнь, полную наслаждений и роскоши и приводящую если не прямо к смерти, то на край гибели.
Очевидно, в этом сближении с язычеством действительно крылась величайшая опасность для прочного нравственного развития личного христианства. Христиане сохраняли обыкновенно старые дружеские отношения, "языческих друзей", как с гневом выражается Ерм, 3. X 1, 4. Иные, особенно лица, обладавшие известным состоянием или только что разбогатевшие, заботились о том, чтобы приобресть необходимое влияние среди язычников. Не думая отпадать от христианства, они придерживались, однако, в общественных сношениях нехристианских форм; усваивали тон языческого общества с его роскошью и фривольностью и подвергались, сами не замечая того, опасности совершенно войти в эту жизнь и таким образом все-таки, в конце концов, отпасть от Бога, П. VIII 9, 1, 3. Ерм видит в этом в высшей степени опасное высокомерие и не находит достаточно энергичных выражений, чтобы предостеречь от него. Тот факт, что он, в общем человек не суровый, в данном случае со страстным ригоризмом настаивает на полном отделении от всего языческого, указывает нам на силу опасности, угрожавшей с этой стороны общине: языческая жизнь, участие в языческом культе и обычаях должны быть приравнены к прелюбодеянию и признаны вполне достаточным основанием для развода; кто впредь будет жить с таким христианином, тот делается причастен его грехам, 3. IV 1, 9. Здесь речь идет вовсе не о смешанном браке, но о браке христианском, в котором одна сторона склонна вновь впасть или уже впала в язычество, как это случилось с женой самого Ерма. Христианин должен избегать всего, что имеет хотя бы отдаленное сходство с языческим. Христианская община должна представлять собою совершенно замкнутую извне, но тесно сплоченную внутри общину святых, праведных рабов Божиих.
Община не представляла более случайного соединения людей одной веры и одинаковых стремлений. Она имела известную организацию, в ней были руководители и должностные лица. Правда, по данному вопросу мы не имеем вполне определенных сведений; однако не подлежит сомнению существование руководителей, В. II 2, 6; III 9, 7, пресвитеров в качестве представителей, В. II 4, 3, епископов и диаконов для общинных дел, II. IX 26, 27. Там, где имеются подобные руководители, они являются ответственными не только за внешнее благополучие общины, но также и за ее нравственное состояние. Когда ангел покаяния, являющийся в образе пастыря, с особой силой подчеркивает ответственность пастыря за свое стадо, П. IX 31, 5, он разумеет, вероятно, не только самого себя, но и всех пастырей христианских общин. Руководители римской общины, по-видимому, совершенно не отвечали этим требованиям. Их приходится увещевать, чтобы они исправили пути свои в правде, В. II 2, 6; у них яд в сердце, они ожесточены, не хотят очистить своего сердца и стать единодушными, В. III 9, 7 сл. Правда, Ерм знает и таких епископов, которые всегда безупречно исполняли возложенные на них общественные обязанности: гостеприимно принимали странствующих рабов Божиих, разыскивали и пригревали нуждающихся и вдов, и в то же время вели примерный образ жизни П. IX 27, ср. В. III 5, 1. Но то, как он их превозносит, показывает, что не все были таковы. И действительно, Ерм жалуется на должностных лиц общины, которые низко злоупотребляли доверенной им должностью, обогащались за счет того, что было назначено для вдов и сирот, II. IX 25, 2.
К этим словам Ерма следует относиться, конечно, с осторожностью, особенно к общим обвинениям, направленным против руководителей. "Благочестивые" всегда настроены враждебно против носителей церковных должностей. В частности, в этом вопросе Ерм не свободен от партийности; он, харизматик и к тому же аскет и исповедник, считает себя вынужденным стать в оппозицию к пресвитерам. Мы вновь встречаемся здесь с частичным проявлением великой борьбы, проходящей через всю церковную и мировую историю, борьбы между строгими установлениями и свободным движением духа или, как это в недавнее время формулировано, между духом, связанным уставом, и духом, проявляющимся в свободной форме энтузиазма. Презрение Ерма к пресвитерам находит себе недвусмысленное выражение в резком, ироническом замечании: "Дай же сначала съесть господам пресвитерам"; на что церковь коротко отвечает ему: "что я тебе говорю -- делай, садись", В, III 1, 8. Он язвительно называет руководителей церкви "людьми первого места", πρωτοκαθεδρὶται, В. III 9, и возмущается бессмысленностью подобных споров из-за мест П. VIII 7, 4. Правда, при этом невольно возникает мысль, что он при своем достоинстве пророка и гордости исповедника в данном случае является плохим судьей.
Всего замечательнее во всем этом то, что совершенно неясно, касается ли вопрос только споров о местах, или же в данном случае играют роль более глубокие различия. "Люди первого места" в В. III 9, 7 имеют чрезвычайное сходство с изображенным в 3. XI ложным пророком, который один царит на кафедре, в то время как его полные благоговения слушатели сидят на скамье у его ног, и все поведение которого Ерм объясняет стремлением первенствовать, 12, θέλει πρωτοκαθεδριαν ἔχειν. Есть достаточные основания видеть в указанном явлении начало гностического движения, особенно если принять во внимание П. IX 22. Правда, собственно о лжеучении Ерм говорит удивительно мало (сюда можно отнести, пожалуй, упоминание о яде, В. III 9, 7; ср. чуждые, безумные учения, II. VIII 6, 5; 9, 3). Ерм недостаточно ясно понимает как самое гностическое умозрение, так и степень его опасности. Для него важна лишь практическая сторона. Но и здесь гностические учителя, ложные пророки и мужи церкви еще неясно различаются в его сознании. Он всюду видит нехристианское честолюбие, ведущее к опасным расколам. У одних оно носит еще добродушный характер, не уничтожая их христианства; "они всегда остаются верными и добрыми, но жадно добиваются лишь привилегий и известной почести", II. VIII 7, 1; у других же с честолюбием, проявляющимся в дерзком, наглом поведении и в многословии, соединяется жадность и невоздержность, 3. XI 12. Здесь кроется двойная опасность для общины. Невоздержность служит соблазном, 3. XI 13, тем более, что ложные пророки говорят в угоду людям, 3. XI 2. Алчность приводит к эксплуатации, II. IX 19, 3, как мы это уже неоднократно наблюдали. В том-то и заключалась крупная опасность могучего импульса, данного христианством, что он, будучи односторонне направлен на интеллектуальную область, приводил к непомерному высокомерию знания, к навязчивому стремлению поучать, П. IX 22, 2; у людей с неустановившимися характерами он даже вырождался в безнравственность: в лучшем случае он приводил к непростительному злоупотреблению своим авторитетом в эгоистических целях, в худшем случае -- к распущенному либертинизму, вдобавок еще оправданному впоследствии антиномистической теорией. Ерм не вполне еще отчаивается в таких людях -- это также говорит в пользу его собственного христианского сознания и свидетельствует о существовании в общине веры в могущество нравственности и добра: они еще могут принести покаяние в грехах и частью так и поступают, П. IX 19, 4; 22, 3.
Но важнее всего как для Ерма, так и для нас тот вред, который проистекал отсюда для жизни общины: раздоры лишают христианские общины жизненной силы. Споры самих руководителей из-за почестей, протест харизматиков против установленных общинных должностей, возникновение внутри общины вокруг отдельных учителей -- будь то гностики, ложные пророки или мужи церкви -- особых тайных собраний -- все это не могло не нанести тяжелого ущерба единодушию, духу братской любви и согласию. Отсюда постоянно повторяемое увещание -- сохранять мир, взаимно поддерживая и наставляя друг друга, В. III, 9, 2; 10, избегать всякого злословия, которое нарушает мир и увеличивает раздоры, 3. II 1 сл. Господь может давать общине новые откровения, а следовательно, религиозная жизнь может обогащаться лишь тогда, когда в общине царит мир, В. III 12, 3. С внешней стороны здание общины должно напоминать монолит, II. IX 9, 7; 13, 5. Но тогда как фундамент, который образуют апостолы, епископы, учители и диаконы, представляет образец в этом смысле, в верхней части башни камни далеко не пригнаны друг к другу. Многие из них должны быть вынуты и заново обтесаны. Призыв Ерма к покаянию является в значительной мере призывом к единодушию.