Для нравственной оценки этой жизни, посвященной служению Богу, крайне важное значение имеет то обстоятельство, что -- как приходится признать -- все члены общины принимали в них живое и даже активное участие. Отнюдь не существовало еще различия между действующим духовенством и приемлющей общиной. Каждый принимает участие, каждый содействует взаимному назиданию. "Когда вы сходитесь, и у каждого из вас есть псалом, есть поучение, есть откровение, есть язык, есть истолкование", -- говорит Павел, I. 14, 26. Великое богатство общины, о котором свидетельствует Павел, воздавая за него благодарность Богу, в том именно и заключалось, что Дух проявлялся в столь многообразных действиях, I. 1,4, 26. Но здесь же крылась и опасность. Прежде всего опасность беспорядка. При отсутствии единого мощного руководства, при чрезвычайной экзальтации смута была почти неизбежна: в то время как один еще пророчествовал перед общиной, другой, охваченный духом, также срывался с места и, не выждав, начинал громко говорить. Иной в экстазе произносил странные нечленораздельные звуки, говорил языками, как тогда выражались. Хотя это было непонятно, тем не менее имело, по общему мнению, глубокий смысл, и некоторые получали дар истолкования языков. Не успевал еще один разъяснить истинный смысл сказанного языками, как уже начинал кричать другой такой же истолкователь, считавший, что он лучше понимает смысл толкуемого, I. 14, 27 сл. Нам трудно составить себе удовлетворительное представление о той живости, с какой все это происходило, живости, обусловленной необычайной возбудимостью южан. Можно было бы видеть, однако, во всем этом знак того, что Дух этот ниспослан был от Бога, если б только дело не доходило до нежелательных крайностей.
Тем не менее очевидно, что Павел высокого мнения об общине, раз он при всем настойчивом требовании порядка полагается в деле устранения указанных темных сторон ее жизни на благоразумие и самообладание самой общины. Он не думает о средстве позднейшего времени -- ограничить всеобщую свободу речи, сконцентрировать дело назидания в руках одного или немногих лиц: "Вы все, один за другим, можете пророчествовать". Он лишь предписывает, чтоб при каждом собрании говорило не более двух или трех пророков и двух или самое большее трех глоссолариев, включая одного истолкователя; они должны говорить поочередно, а не беспорядочно. Если на другого снизойдет Дух, то первый должен сесть (разумное средство предупреждения длинных речей). Охваченный духом может и должен настолько владеть собою: "духи пророческие послушны пророкам".
Вторая опасность заключалась в ложной оценке подобного проявления Духа: чем чудеснее, тем божественнее -- это было ходячее мнение, сказывавшееся также и здесь, в христианской общине. В самом деле, раз Дух признавался за божественную силу, преимущественно влиявшую на физическую жизнь, то было вполне естественно видеть проявление самых могущественных действий Духа там, где наблюдалось особенно сильное нарушение естественных функций. В этом взгляде мы находим, вместе с тем, подтверждение невысокой нравственной ценности такого воззрения: оно слишком сильно напоминало старое языческое представление о мантике, которое ждало оракула Божьего от неодушевленных предметов, как, например, чана у дуба Зевса в Додоне, или из уст жрицы, находившейся в наркотически отуманенном, исступленном состоянии. Простая же форма трезвого поучения, в которой Павел усматривает не меньшее проявление божественной благодати, I, 12, 28, -- вовсе почти не ценилась: требовалось пророчество или глоссолалия. Последней при этом, в силу ее непонятности, отдавалось предпочтение перед первым, так что все хотели обладать этим даром и нередко полагали, что владеют им. Павлу приходится самым настойчивым образом подчеркнуть, что все духовные дары (харизмы), как обнаружение Духа Божия, I, 12, 1--3, имеют одинаковое право на существование, I, 12, 1--30; но что надлежит стремиться к высшему, более ценному, 12, 31--14, 1. Величие измеряется не чудесностью явления, но тою ценностью назидания, какую проявление харизмы имеет и по отношению к другим, 14, 1--25. Говорящий языками должен поэтому молиться о ниспослании ему дара истолкования, 14,13; поэтому пророчеству должно оказывать предпочтение перед глоссолалией (глаголанием языками) 14, 1 сл. В конце концов, и здесь определяющим является долг любви, 13; только проявление духовной энергии оказывает потрясающее действие и на неверующего, 14, 23 сл. Такое удивительное проявление моральной оценки, которое Павел рисует здесь с натуры, подтверждается и позднейшими аналогиями.
Если в данном случае оценка коринфянами духовных даров по внешней форме их выражения свидетельствует о недостаточной глубине их нравственного понимания, то и в отношении крещения мы замечаем то же самое. Здесь проглядывает уже тенденция приписывать известному акту таинственную силу внешнего воздействия; тенденция, которая в дальнейшем развитии привела к созданию христианских таинств. Насколько апостол был далек от такого воззрения, показывает его замечание о крещении, I, 1, 14 сл.: самое совершение обряда крещения Павел считает делом второстепенным и предоставляет его своим помощникам; он же сам, апостол, призван к более важному -- к проповеди Евангелия о распятом Христе. Здесь мы видим полнейшую противоположность современной нам практике, где каждому кандидату открывается свободный доступ к проповеди, совершение же таинств предоставляется только посвященному духовенству. Исходя из воззрений Павла, я не думаю также, чтоб апостол одобрял обычай, приводимый им в качестве доказательства надежды коринфян на воскресение, обычай или, вернее, дурной обычай -- принимать святое крещение для умерших, I, 15, 29. Этот обычай можно объяснить себе не иначе, как предположив, что христиане в сердечной любви к умершим родственникам, желая доставить им благословение христианства, иными словами -- будущую вечную жизнь, их именем принимали святое крещение, т. е. посвящались в христианство. Акт крещения терял при этом характер исповедания веры крещаемым, вообще исключалась всякая идея морального, сознаваемого как таковое, воздействия крещения на того, ради кого оно совершалось. В акте крещения предполагается в этом случае присутствие такой же магической действенной силы, какая признавалась в очистительной жертве запавших, II Макк. 12, 42 сл., и во многих актах греческих мистерий, хотя здесь и нет полной аналогии, т. е. посвящения через заместителя. То обстоятельство, что подобные воззрения так рано появляются в христианстве, заслуживает внимания, но в сущности не удивительно: воззрения эти были лишь перенесением уже существовавших идей на почву христианства, причем поводом этого перенесения послужило прежде всего внутреннее сходство культа, а содействовал развитию идеи недостаток духовной энергии. Я полагаю, что не правы по отношению к Аполлосу те, кто считает его ответственным за переоценку силы акта крещения в смысле ex opere operato действующего таинства; эта переоценка лежала в природе вещей. Магическое является необходимым дополнением мантического: слишком высокая оценка "духа" находит себе отмщение в лишенном духа нравственно-индифферентном понимании культа. "Спиритуалисты легко становятся спиритами" (Юлихер).
Что и по отношению к вечери Господней, т. е. общим трапезам, возможно было подобное же неправильное понимание, показывают известные слова апостола, которые могли быть поняты -- да позднее так именно и понимались -- в смысле чисто сакраментального значения причащения хлеба и вина. Называя чашу благословения "приобщением крови Христовой", хлеб -- "приобщением тела Христова", I, 10, 16, апостол разумеет под этим печать товарищества, объединенного вокруг идеи смерти Христовой и Его воскресения, как своего палладиума. Но вполне естественно, что коринфяне могли понимать это отчасти в смысле действующего, как "лекарство бессмертия" реального соединения с преображенным телом и кровью Христа. В болезнях и смерти членов общины апостол видит наказание от Бога за осквернение вечери Господней, I, 11, 30; коринфяне могли понимать его слова в том смысле, что освященный хлеб и освященная чаша недостойно вкусившему от них вместо вожделенного бессмертия приносят смерть или болезнь. Где нет правильного нравственного понимания явления, там все, даже самое высокое, всякая чисто моральная идея превращается в магическое "нечто".
В отношении к вечерям любви такой тенденции, однако, вовсе почти не замечается. Напротив, Павлу приходилось даже порицать недостаток благоговения. Сакраментального оттенка пока еще не чувствуется. Вечерю Господню понимали как общую трапезу, при которой можно угощаться и пировать сколько душе угодно, как привыкли поступать на праздничных трапезах языческих товариществ. К этим уклонениям при общих трапезах нам придется вернуться в связи с вопросом о темных сторонах социального строя Коринфа. Пока достаточно констатировать тот факт, что наряду с недостатком любви в общине ей недостает еще дисциплины и порядка, -- недостатки, с которыми Павлу приходилось бороться.
Итак, для нас несомненно, во-первых, что культ в общине еще всецело основан на принципе истинного служения Богу, при котором с прославлением Бога связывается участие всех членов общины во взаимном духовном назидании. Не может быть и речи о каком-либо воздействии на божество, -- воздействии, составлявшем сущность всякого дохристианского культа. Прошло много времени, прежде чем христианство лишилось своего превосходства в этом отношении и с высоты истинно духовного, нравственного почитания Бога опустилось на степень теургического действия.
И во-вторых, культ действительно являлся единственным объединяющим началом в общине. Мы вернемся еще к вопросу о том, до какой степени было ничтожно сознание единства членов общины. В обыденной жизни каждый шел своей собственной дорогой. Объединяющим моментом был именно дух, ощущаемый всеми как новое, ни с чем не сравнимое приобретение. Но дух этот не был нравственным принципом, проникающим и преображающим все отношения; это была сила, чудесным образом подымающая все естественные способности человека: проявляясь и в жизни отдельных лиц, дух этот преимущественно раскрывался в объединенной общине.
Чтобы понять нравственную точку зрения коринфских христиан, на них следует смотреть главным образом как на коринфян, а не как на членов общины. Как бы резко община ни отличалась от окружающего мира -- и мы это узнаем еще ближе и подробнее, -- всюду, однако, проглядывает подпочва, на которой она покоилась.
Внешняя сторона жизни ведь нисколько не изменилась. Продолжали жить в прежнем доме, рядом с прежними соседями, занимались -- по крайней мере, в большинстве случаев -- прежними делами. Тот, кто раньше был рабом, оставался им и теперь. Богатство и бедность существовали по-прежнему. И апостол был настолько далек от создания программы социального переворота, что выставлял как раз обратный принцип: "Каждый оставайся в том звании, в котором призван", I. 7, 17 сл.; кто принял христианство, будучи рабом, тот пусть остается рабом.