Цвела картошка. На оконцах красовались занавесочки, были расставлены бутыли с вишнями и сахарным песком. Побулькивали граммофоны.
Поздоровалась дебелая старуха в красной кофте — уборщица Осипиха.
— Товарищ Сорокина, — сказала она, — я извиняюсь: какая чудная погода.
Голубые и зеленые пространства между облаками бледнели.
На гвозде была чужая шапка и правозаступникова палка с монограммами.
Самовар шумел. На скатерти краснелся отсвет от вазочки с вареньем.
— Религия — единственное, что нам осталось, — задушевно говорила мать, — Пахомова кривлячка, но она — религиозная, и ей прощаешь.
Отец дунул носом.
Правозаступник Иванов начал рассказывать таинственные случаи. В тени на письменном столе показывал зубы череп.
Фонари горели под деревьями. Музыканты на эстраде подбоченивались, покуривали и глазели.