-- Мы назовем его ребенком министерства! -- говорил он, сам смеясь до слез своей остроте.
Положительно, для всякого, кто знал другую сторону его жизни, его открыто, нагло, выставляемую вторую семью, где были приемы, и где вечно накрыт стол, этот предупредительный, нежный муж, говоривший со слезами на глазах о своем будущем ребенке, казался непонятным; он спокойно лгал, был искренен в своих излияниях, сбивая с толка каждого человека, незнакомого с опасным своеобразием южных натур.
-- Решено, я довезу тебя, -- сказал он жене, садясь в карету.
-- Но если тебя ждут?..
-- Ну, тем хуже!.. подождут... Мы дольше пробудем вместе.
Он просунул руку Розали под свою и сказал, прижимаясь к ней точно ребенок:
-- Té! знаешь ли, что только около тебя мне хорошо... Твоя кротость успокаивает меня, твое хладнокровие подкрепляет меня... Этот Кадальяк так расстроил меня... У этого человека нет ни совести, ни стыда...
-- Разве ты не знал раньше, каков он?..
-- Он постыдно ведет этот театр!..
-- Правда, что ангажемент этой Башельри... Зачем ты это допустил? Все в этой женщине поддельное, фальшивое, ее молодость, ее голос, даже ее ресницы.