-- А мой маленький музей?
Этим именем он называл несколько странных вещей, разложенных на доске и снабженных ярлыками: кирпич, трубку из твердого дерева, заржавленное лезвее, страусовое яйцо. Но кирпич был из Альгамбры, нож служил орудием мщения одному знаменитому корсиканскому бандиту, на трубке была надпись: "трубка марокского каторжника", наконец, окаменевшее яйцо представляло собою последний остаток чудной мечты, вместе с несколькими полосками железа в углу комнаты, -- искусственного прибора Бомпара для выводки цыплят. О! теперь у него было нечто получше, одна удивительная идея, которая принесет ему миллионы, но о которой он не может еще говорить.
-- Что ты там рассматриваешь?.. Это?.. Это мой диплом старосты... Ну, да, старосты "Aïoli"!..
Это общество "Aïoli" имело целью кормить раз в месяц обедом на чесноке всех южан, живущих в Париже, чтобы они не теряли запаха и акцента своей родины. Организация его была сложнейшая: почетный председатель, просто председатель, вице-председатели, старосты, квесторы, цензоры, казначеи, все с дипломами на розовой бумаге с серебряными полосками, скрепленными чесночным цветком. Этот драгоценный документ был распластан на стене, рядом с разноцветными объявлениями о продаже домов и железнодорожными афишами, которые Бомпар держал нарочно под глазами для "возбуждения воображения", как он наивно сознавался.
На них можно было прочесть: "Продается замок, 150 гектаров, луга, охота, река, рыболовный пруд".
"Живописное небольшое имение в Турэни, виноградники, клевер, мельница на Сизе".
"Экскурсии по Швейцарии, Италии, на озеро Маджиоре, на Борромейские острова".
Это возбуждало его, точно у него на стенах висели чудные пейзажи. Ему, казалось, что он там -- действительно бывал.
-- Поздравляю! -- сказал Руместан с некоторым оттенком зависти к этому химеричному бедняку, которому его лохмотья не мешали быть счастливым. -- Уж очень сильное у тебя воображение... Что же, готов ты?.. Идем... У тебя страшный мороз...
Пройдясь немного среди веселой толпы освещенного бульвара, наши друзья уселись в опьяняющей теплоте уютного отдельного кабинета в большом ресторане, перед открытыми устрицами и бутылкой осторожно откупоренного шато-икема.