Тартаренъ схватилъ болѣзнь! Тутъ уже не могло быть рѣчи о возобновленіи охоты, да и делегація ничего такъ не жаждала, какъ покоя. Быстро была нагрѣта постель, принесено горячее вино, и со втораго стакана президентъ почувствовалъ, какъ живительное тепло разливается по его размякшему тѣлу, предвѣщая благополучный исходъ. Съ двумя подушками за спиной, съ периной на ногахъ, съ обвязанною головой, онъ чувствовалъ себя какъ нельзя лучше, укрытый отъ бушевавшей снаружи непогоды, окруженный своими альпипистами, тѣснившимися вокругъ его постели и закутанными въ одѣяла, ковры и занавѣски, придававшія необычайно странный видъ ихъ гальско-сарацинско-римскимъ лицамъ. Забывая о самомъ себѣ, Тартаренъ обращался къ нимъ съ благодушнымъ участіемъ:
-- Лучше ли вамъ, Пласидъ?... Спиридонъ, вы, кажется, дурно себя чувствовали?...
Нѣтъ, Спиридонъ чувствовалъ себя теперь очень хорошо; съ него -- какъ рукой сняло, какъ только онъ увидалъ, что президентъ-таки сильно занемогъ. Бравида, любившій говорить пословицами, цинично прибавилъ:
-- Чужая хворь свою прогоняетъ!...
Потомъ они заговорили про свою охоту, воодушевляясь при воспоминаніи о нѣкоторыхъ опасныхъ эпизодахъ, о томъ, напримѣръ, какъ на нихъ кинулось разсвирѣпѣвшее животное. И безъ уговора, совершенно искренно, они уже складывали небылицы, которыя будутъ разсказывать по возвращеніи домой. Вдругъ Паскалонъ, ходившій въ кухню за новымъ запасомъ грога, вбѣжалъ совсѣмъ растерянный и едва могъ выговорить лишь одно слово:
-- Серна!....
-- Ну, что -- серна?
-- Тамъ... въ кухнѣ... грѣется!...
-- Э!... Какъ?... что?...
-- Ты шутишь!...