Президентъ альпійскаго клуба, разумѣется, никогда въ жизни не ступалъ ногой ни на одинъ ледникъ. Ничего подобнаго нельзя найти въ покрытыхъ душистыми цвѣтами и зеленью горахъ Тараскона, и, тѣмъ не менѣе, первый ледникъ производилъ на него впечатлѣніе чего-то уже видѣннаго, напоминалъ объ охотахъ въ Провансѣ, вблизи моря. И здѣсь, какъ тамъ, чѣмъ дальше, тѣмъ ниже становится трава, кое-гдѣ виднѣется застоявшаяся вода, обросшая чахлымъ тростникомъ, что-то похожее на песчаныя дюны, на разбитыя раковины, а вдали точно волны зеленовато-голубаго льда съ бѣлыми гребнями изъ снѣга, точно волны, застывшія и неподвижныя. Оттуда несется рѣзкій, пронзительный вѣтеръ, точно такъ же, какъ дуетъ онъ съ моря, насквозь прохватывая живительною свѣжестью.
-- Нѣтъ, благодарю... У меня есть свои...-- сказалъ Тартаренъ проводнику, когда тотъ предложилъ ему надѣть шерстяные чулки поверхъ сапоговъ.-- У меня подковки Беннеди... усовершенствованныя... необыкновенно удобныя! -- кричалъ онъ изъ всѣхъ силъ, точно говорилъ съ глухимъ, предполагая, что такъ его скорѣе пойметъ Христіанъ Инебнитъ, который такъ же мало разумѣлъ по-французки, какъ и его товарищъ Кауфманъ.
Тартаренъ присѣлъ на первое попавшееся возвышеніе и пристегнулъ въ сапогамъ ремнями нѣчто похожее на кованную подошву съ тремя огромными и острыми шипами. Онъ уже сотню разъ пробовалъ эти усовершенствованныя подковы Кеннеди въ своемъ садикѣ съ боабабомъ и, все-таки, эффектъ вышелъ совсѣмъ неожиданный. Подъ тяжестью нашего героя шипы врѣзались въ ледъ съ такою силой, что всѣ попытки вытащить ихъ обратно оказались тщетными. Тартаренъ какъ бы приросъ въ мѣсту; онъ дѣлалъ отчаянныя усилія, ругался, размахивалъ руками и альпенштокомъ и, въ концѣ-концовъ, вынужденъ былъ крикнуть проводникамъ, ушедшимъ далеко впередъ въ полномъ убѣжденіи, что они имѣютъ дѣло съ очень опытнымъ альпинистомъ.
Въ виду невозможности извлечь его съ усовершенствованнымъ приборомъ Кеннеди, проводники разстегнули ремни; приборъ такъ и остался во льду и былъ замѣненъ вязаными шерстяными чулками. Президентъ пустился въ дальнѣйшій тяжелый и утомительный путь. По непривычкѣ управляться съ длинною палкой, Тартаренъ цѣплялъ за нее ногами; желѣзный наконечникъ скользилъ, когда путникъ сильно налегалъ на него; онъ попробовалъ было пустить въ ходъ кирку,-- орудовать ею оказалось еще труднѣе. А ледяныя волны становились все крупнѣе, громоздились одна на другую, точно взбитыя бурей и сразу застывшія, сдѣлавшіяся неподвижными.
Неподвижность была, однако же, только кажущеюся, такъ какъ глухой трескъ и шуршаніе, едва уловимое передвиженіе громадныхъ ползущихъ льдинъ, свидѣтельствовали о непрестанной скрытой работѣ, совершающейч;я внутри застывшихъ, измѣнчивыхъ массъ. Передъ глазами альпиниста, подъ его альпенштокомъ, открывались трещины, бездонныя пропасти, въ которыя съ безконечнымъ рокотомъ катились мелкія льдины. Герой падалъ нѣсколько разъ, однажды оборвался до половины въ зеленоватую расщелину и удержался только благодаря ширинѣ своихъ плечъ.
Видя, какъ онъ неловокъ и, въ то же время, спокоенъ и увѣренъ въ себѣ, видя, какъ онъ смѣется, поетъ и жестикулируетъ, проводники вообразили, что на него подѣйствовало швейцарское шампанское, выпитое за завтракомъ. Могли ли они подумать что-либо иное о президентѣ альпійскаго клуба, знаменитомъ своими восхожденіями на горы, громогласно прославляемомъ товарищами? Взяли они его подъ обѣ руки съ почтительною твердостью полисменовъ, усаживающихъ въ карету подгулявшаго барина, и старались словами и жестами втолковать ему объ опасностяхъ пути, о необходимости поспѣть засвѣтло въ хижину. Они грозили ему разсѣлинами, холодомъ, лавинами, указывали киреами на огромныя скопленія льдовъ, громоздившихся отвѣсными стѣнами, готовыми вотъ-тотъ наклониться и рухнуть... Добрякъ Тартаренъ отъ души потѣшался надъ всѣмъ этимъ:
-- Ха! трещины... о-хо-хо!...-- прыскалъ онъ-отъ смѣха, подмигивая проводникамъ и подталкивая ихъ локтями въ бока, чтобы дать имъ уразумѣть, что его не проведешь такими штуками, что онъ отлично знаетъ всю подноготную этой комедіи.
Подъ конецъ развеселились и швейцарцы,-- и на нихъ подѣйствовала увлекательная живость тарасконскихъ пѣсенъ. Пріостанавливаясь на нѣсколько минутъ въ болѣе надежныхъ мѣстахъ, чтобы дать вздохнуть путешественнику, они и сами принимались напѣвать по-своему, только не очень громко, изъ опасенія обваловъ, и не долго, такъ какъ уже наступалъ вечеръ. Чувствовалась близость твердой земли; холодъ сталъ рѣзче, снѣгъ и ледъ получили какой-то тусклый оттѣнокъ. Кругомъ сдѣлалось еще мрачнѣе, еще безмолвнѣе, точно смертью повѣяло. И самъ Тартаренъ попритихъ было, когда отдаленный крикъ горной куропатки вдругъ воскресилъ въ его памяти пейзажъ, сожженный южнымъ солнцемъ и освѣщенный цѣлымъ заревомъ ярко пылающаго заката... толпу тарасконскихъ охотниковъ, сидящихъ на пустыхъ ягдташахъ подъ тѣнью оливковаго дерева... Это воспоминаніе вновь подбодрило его.
Въ то же время, Кауфманъ показалъ вверхъ на что-то, похожее на вязанку дровъ, брошенную на снѣгу.
-- Die Hütte,-- проговорилъ проводникъ.