-- Остановимся на минуту,-- говоритъ Тартаренъ. Огромная ледяная глыба даетъ имъ пріютъ въ углубленіи, находящемся у ея подошвы. Они залѣзаютъ въ него, укладываются на одѣялѣ, подбитомъ каучукомъ, и раскупориваютъ баклажку съ ромомъ, единственный припасъ, оставленный имъ проводниками. Изъ нея пріятели почеринули немного тепла и благополучнаго настроенія. А тѣмъ временемъ удары кирки слышались все дальше и выше и свидѣтельствовали объ успѣшномъ ходѣ экспедиціи. Въ сердцѣ Тартарена они возбуждали нѣчто вродѣ сожалѣнія о томъ, что онъ не пошелъ до вершины Монъ-Блана.
-- Кто же узнаетъ объ этомъ? -- нахально возражаетъ Бонпаръ.-- Носильщики захватили съ собою знамя; въ Шамуни подумаютъ, что и мы тамъ.
-- Это правда, честь Тараскона спасена,-- закончилъ Тартаренъ убѣжденнымъ тономъ.
А непогода становилась все сильнѣе; вѣтеръ перешелъ въ бурю, снѣгъ летѣлъ клубами. Друзья молчали подъ гнетомъ самыхъ мрачныхъ думъ; имъ вспоминались кладбищенская витрина старика, его печальные разсказы, легенда объ американскомъ туристѣ, погибшемъ отъ холода и голода и найденномъ съ записною книжкой въ судорожно сжатой рукѣ. Въ эту книжку онъ записалъ всѣ пережитыя имъ тревоги и муки до потери сознанія, лишившей его возможности подписать свое имя.
-- Есть у васъ записная книжка, Гонзагъ?
Бонпаръ безъ объясненія понимаетъ, въ чемъ дѣло.
-- Записная книжка... Что же вы думаете, что я такъ и стану тутъ умирать, какъ тотъ англичанинъ?... Идемъ скорѣй, вылѣзайте.
-- Невозможно... Съ перваго же шага насъ снесетъ, какъ солому, сброситъ въ пропасть.
-- Въ такомъ случаѣ, надо звать. Старикъ трактирщикъ не далеко...
Бонпаръ на колѣняхъ высунулъ голову изъ-подъ ледяной глыбы и въ позѣ ревущей на пастбищѣ скотины завопилъ изъ всѣхъ силъ: