-- О, да... да, спасемъ Францію! -- закричалъ весь Тарасконъ, махая изъ оконъ платками.
Мужчины рукоплескали, не щадя ладоней, женщины посылали воздушные поцѣлуи музыкантамъ и пѣвцамъ, стройными рядами, съ своею хоругвью во главѣ, проходившимъ по городскому кругу, гордо отбивая шагъ въ тактъ музыкальнаго мотива. Толчекъ былъ данъ. Съ этой минуты городъ точно переродился: не слышно стало гитары, забыта баркаролла. Испанская лютня уступила мѣсто Марсельез ѣ, и два раза въ недѣлю происходила давка изъ-за того, чтобы послушать школьеый оркестръ, разыгрывавшій Le Chant du Départ {"Пѣсня передъ походомъ".}. За стулья платились безумныя цѣны.
Но этимъ тарасконцы не ограничились.
Кавалькады.
За демонстраціями орѳеоеистовъ послѣдовали "историческія кавалькады" въ пользу раненыхъ. Нельзя было безъ восторга видѣть, какъ славная тарасконская молодежь, въ мягкихъ цвѣтныхъ сапогахъ въ обтяжку, отправлялась каждое воскресенье по городу отъ одной двери къ другой собирать подаяніе и гарцовать по улицамъ съ огромными алебардами въ рукахъ. А всего восхитительнѣй былъ патріотическій карусель: Францискъ I въ сраженіи при Павіи,-- данный членами клуба на Эспланадѣ и повторявшійся три дня сряду. Кто не видалъ этого каруселя, тотъ ничего не видалъ въ жизни. Костюмы были взяты напрокатъ изъ марсельскаго театра. Золото, шелкъ, бархатъ, расшитыя знамена, щиты съ гербами, страусовыя перья, конскіе уборы, ленты и банты, стальные наконечники копій, шлемы и латы,-- все это блестѣло, пестрѣло, переливалось всевозможными цвѣтами подъ яркимъ солнцемъ, развѣвалось и искрилось подъ порывами горячаго вѣтра. Это было нѣчто невообразимо-великолѣпное. Къ сожалѣнію, когда, послѣ ожесточеннаго боя, Францискъ I,-- господинъ Бонпаръ, буфетчикъ клуба,-- окруженный толпами враговъ, вынужденъ сдаться въ плѣнъ, несчастный Бонпаръ швырнулъ свою шпагу съ такимъ загадочнымъ жестомъ, что казалось, будто, вмѣсто знаменитой фразы: "все потеряно, кромѣ чести",-- онъ хотѣлъ сказать: "отвяжись ты, милый человѣкъ, отъ меня, пожалуйста!"... Но тарасконцы народъ не придирчивый изъ-за такихъ пустяковъ, и всѣ глаза были увлажены патріотическою слезой.
Такъ прорывайтесь же!
Эти представленія, пѣсни, солнце, блескъ Роны, опьяняющій воздухъ зеленыхъ холмовъ взбудораживали всѣ головы. Воззванія правительства довели ихъ до настоящаго изступленія. Съ свирѣпымъ и угрожающимъ видомъ встрѣчались обыватели другъ съ другомъ на Эспланадѣ, говорили, стиснувши зубы, точно во рту у нихъ заготовлены смертоносныя пули. Въ самомъ воздухѣ чудился запахъ пороха. Въ особенности же надо было послушать нашихъ пылкихъ тарасконцевъ за завтракомъ въ театральной кофейной:
-- Позвольте, однако! Чего же они сидятъ тамъ въ Парижѣ съ этимъ пенькомъ Трошю? Вылазками пробавляются... Попробовали бы нѣмцы сунуться къ Тараскону!... Тр-р-рахъ!... Мы бы показали, какъ прорываются!
И пока Парижъ давился своимъ овсянымъ хлѣбомъ, тарасконскіе герои благополучно кушали жирныхъ куропатокъ и запивали ихъ добрымъ папскимъ виномъ; сытые, лоснящіеся отъ жира, чуть не съ ушами купаясь въ ароматныхъ соусахъ, они, какъ оглашенные, стучали кулаками по столамъ и орали во все горло: "Коли прорываться, такъ прорывайтесь же, чортъ возьми!..."
И они были правы, совершенно правы!