Это было в Москве.
Где-то далеко,-- за тысячи верст от веселившейся Вальтасаровым весельем столицы,-- описывая кровавые зигзаги свои, неуклонно и изо дня в день судорожно сокращался русский фронт.
Переполненными приходили санитарные поезда, в лазаретах не хватало места для раненых.
И уже поднимался ропот в народе, обманутом и прозревавшем.
Но не менее, чем лазареты, были полны театры; в снегу синевших вечеров плясали электрические пятна кинематографов; на благотворительных базарах танцевали до упаду в пользу ослепших и безногих; гремела музыка и малиновым звоном звенели троечные колокольцы по утоптанной Стрельницкой дороге.
И все это прошло, оставив только смутные тени в человеческой памяти.
Но один образ,-- ярче других,-- запечатлелся в душе неизгладимой печатью.
Кузнецкий мост.
Отделанное по последней моде кафе Сиу.
И за зеркальным окном, опершись на мраморный столик, уставленный серебром и гвоздиками,-- белотелая крупитчатая дама в шелках, в соболях, перьях страусовых.