Семен, не отвечая, отсунул от себя пустой стакан, прошелся несколько раз по тесной горенке и угрюмо проговорил:
-- Да, дела!
Семен сел на свое место, шутя хлопнул Мишу по плечу и, как взрослому, серьезно сказал:
-- Так-то вот, Мишук... Ну что ж, оставайтесь у нас, как-нибудь потеснимся, вон ту комнатушку, -- указал Семен на перегородку, -- вам уступим, а свою кровать в кухню вынесем.
За ужином Семен рассказал про Федора.
-- Уехал Федор, а куда, не знаю. Теперь мы здесь. Вишь, рабочему человеку житье какое стало. Как случился переворот, Федора не трогали, а потом через неделю или две, должно, донес кто или сами докопались, что Федор свой человек с большевиками был, и арестовали. Месяца два подержали, ничего, слышь, не нашли за ним и выпустили. Пришел Федор на работу, а там не берут, слышь, не велено большевиков держать. Ну, деваться некуда. Пришел раз Федор ко мне. Надо, говорит, подаваться куда ни то, здесь житья не дадут. Иди, говорит, в мой домишко, чтоб чужим не отдавать. Собрался и уехал. Сборы недолгие, двое их только с женой. Да вот уж два месяца от Федора ни слуху ни духу.
-- А вы сами не большевик? -- спросила Наташа.
Семен смущенно улыбнулся.
-- Ну, какой я большевик, так помогал кое-чем, если приходилось. Вот дал Федору для Василия-кузнеца паспорт да деньжонок немного собрал по товарищам, таким же, как и я. А то какой я большевик.
-- И никого из партийных не знаете?