-- Много с таким народом навоюешь, -- недовольно ворчал сибиряк, показывая на толпу.
-- Да, народ никчемный, хилый, -- согласился самарец, -- защитники будут неважные.
Киселев присмотрелся. Лица у всех тревожно настроенные, ждущие. Плотно сжаты губы. Редко блеснут улыбкой глаза. Еще реже слышится смех, да и тот напускной, деланный. Привычное ухо сразу улавливает в голосе фальшивые ноты, а наметавшийся глаз легко отличает неискренность улыбки, неискренность выражения лиц. Свое душевное каждый держит про себя. Своими наблюдениями Димитрий поделился с самарцем.
-- Это понятно, -- ответил тот, -- ну что общего между этими людьми? Что может спаять нас? Идея? Но, по правде сказать, у нас нет идеи. Народовластие? Народ? Но все мы по-разному народ понимаем и по-разному к нему подходим...
Вместе с толпой Киселев продвинулся к комнате, где заседала приемная комиссия. Видно, как многие волнуются, берясь за ручку заветной двери. Выходят из комнаты со смущенными, жалкими улыбками или мрачные, со злобно искривленными губами. Почти каждого выходящего встречают вопросом:
-- Ну что, как?
-- Принят, -- бодро старается ответить спрошенный, но губы сами собой складываются в кислую улыбку.
Среди ожидающих очереди почти ни одного спокойного лица. Сквозь толстый слой различных забот пробивается одна мысль:
"Возьмут или не возьмут?"
К Димитрию протискался сибиряк.