В этом русле и надлежит рассматривать повесть П. Дорохова "Житье-бытье", которая, согласно авторской датировке, писалась в промежутке между 1914 и 1923 годами. Повесть эта, будучи небольшой по объему, охватывает значительный промежуток времени. Тут и предвоенные годы, и мировая война, и революция, и начало гражданской войны. И все это просвечивает сквозь судьбы одной крестьянской семьи. Личные горести и беды, обрушивающиеся на эту семью, становятся выражением социальных закономерностей эпохи. Все развитие действия направлено на то, чтобы показать, как и Кузьма, и его дочь Дуня перестают быть пассивными жертвами социальной несправедливости, выбирают свой путь, вырабатывают сознательное отношение к исторически меняющейся действительности.
Это стремление к "широкоформатному" охвату действительности определяет и звучание сатирической повести "История города Тарабарска" (1928), где автор с явной оглядкой на "Историю одного города" показывает в гротескном смещении уездную Русь, начиная с XIX века и кончая первым послереволюционным десятилетием. Писатель говорит бескомпромиссное насмешливое "нет!" заматерелой косности, показывая, с одной стороны, своеобразную житейскую прочность уездного быта, а с другой стороны, фиксируя неотвратимые перемены в нем, диктуемые ходом истории. Показательно, что повесть в хронологическом отношении отличается еще большей широтой, чем "Житье-бытье": П. Дорохов прослеживает жизнь нескольких поколений тарабарцев на фоне и в процессе исторических перемен, то относительно медленных, то ошеломляюще стремительных. В сущности, здесь угадывается установка на роман, на сатирическую эпопею. Здесь тоже дает о себе знать тяготение к нормам романного художественного мышления -- к тем эстетическим ориентирам, которые, как уже сказано, заявили о себе в прозе начала 20-х годов.
Стремление молодой советской прозы "романизировать" повесть с самого начала совмещалось с попытками создавать и собственно романы. Обращаясь к критике тех лет, к дневниковым и эпистолярным материалам, нельзя не обратить внимание на устойчивый интерес к роману. Этот интерес -- характерная особенность тогдашнего эстетического сознания. И если в годы революции и гражданской войны романов было издано сравнительно немного, то это отнюдь не значит, что они не писались и что их было мало.
Шла упорная, до времени скрытая работа. В 1918 году А. Неверов приступает к работе над романом "Гуси-лебеди", а 6 февраля 1920 года на заседании самарского клуба писателей "Звено" читает первые главы. В 1919 году находящийся в эмиграции А. Н. Толстой начинает писать "Хождение по мукам". Тем же 1919 годом помечает живший тогда в Самаре Н. Степной время работы над романом "Семья". Б. Пильняк, ставя точку на последней странице романа "Голый год", делает приписку: "Коломна. Никола-на-посадях. 25 декабря ст. ст. 1920 г.". В двадцатом же году живущий в Сибири В. Зазубрин пишет роман "Два мира".
Первая половина двадцатых годов оказалась для русского советского романа чрезвычайно плодотворной. Убедительным доказательством служат "Чапаев" Дм. Фурманова, "Белая гвардия" М. Булгакова, "Города и годы" К. Федина, "Барсуки" Л. Леонова, "Дело Артамоновых" М. Горького. В этом контексте закономерна и попытка, предпринятая П. Дороховым: в 1924 году московское издательство "Земля и фабрика" выпускает отдельным изданием его роман "Колчаковщина".
И снова получается так, что тематически П. Дорохов не первооткрыватель: читая "Колчаковщину", нельзя не обратить внимание на ее прямое родство с романом В. Зазубрина "Два мира". В обоих произведениях речь идет о белом движении в Сибири и о гибели его под ударами Красной армии с запада и мощного партизанского движения изнутри.
У читателя может возникнуть законный вопрос: а не вторично ли творчество писателя, который откровенно учится то у одного, то у другого? И сказал ли автор "Колчаковщины" что-то такое, что может заставить нас сегодня перечитать его произведение?
На этот вопрос отчасти отвечает современный исследователь: "В публицистической заостренности изображаемого, в четком проявлении политических и эстетических авторских идеалов, в характере движения сюжета и принципов композиции чувствуется сходство "Колчаковщины" с романом "Два мира". Во всяком случае, нетрудно заметить, что "Колчаковщина" продолжала все глубже вспахивать ту целину сибирской истории, по которой прошелся плуг "Двух миров". <...> Если в романе "Два мира" сюжетным стержнем было действие народных масс, что определило общность романа Зазубрина с созданными после него произведениями Малышкина, Серафимовича, Сейфуллиной, А. Веселого, то в "Колчаковщине" основное внимание сосредоточено на образах отдельных борцов за Советскую власть, и в этом плане роман Дорохова сближается с "Чапаевым" {Колесникова Р. И. Идейно-художественная проблематика первых советских романов в Сибири (1921-1925 гг.).; Ученые записки Томского государственного университета им. В. В. Куйбышева, No 62. Вопросы метода и стиля. -- Томск, 1966, с. 114-115.}.
Есть и еще одно различие между книгами В. Зазубрина и П. Дорохова, и оно представляется, пожалуй, даже главным. Своеобразие зазубринского романа полностью определяется принципом хроникального построения: и публицистические, идущие от героев и автора-повествователя, рассуждения, и собственно эпические зарисовки равноправны в том отношении, что с обеих сторон взят курс на хронологически последовательное воспроизведение хода исторических событий, где человек -- лишь функция этих событий, метонимическое выражение их.
Между тем в "Колчаковщине" положение в этом смысле принципиально иное. Соблюдая хроникальность, П. Дорохов не ограничивается ею. Он не только высвечивает образы "отдельных борцов за Советскую власть", но и заставляет их принимать "частные" решения, которые становятся и общественно значимыми, и психологически наполненными.