Чернорай усмехнулся. Чует -- большевик Алексей, думать больше нечего, ишь, потянуло, не товарищ ли, мол, какой у кузнеца. Не хотелось Чернораю пускать Алексея в волость, -- кабы чего не вышло, -- да все равно не удержишь.
-- Что ж, съезди, оно лучше, когда загодя все припасено. Завтра с Настасьей и съездишь, а то сват наказывал, давно, мол, Настасья не была, пусть приедет.
Утром Алексей с Настасьей поехали. Сидели в бричке тесно друг к другу, плечо в плечо. От полей, отягченных спелыми хлебами, тянуло сладковатым духом, звенели жаворонки в небе. У Настасьи кружилась голова от близости Алексея. Когда Алексей протягивал руку, чтобы взять кнут, и дотрагивался нечаянно до Настасьиной ноги, у Настасьи вдруг загорались щеки, колотилось сердце в давно необласканной груди. Взял бы Алексей ее на руки, унес бы в высокую, душистую пшеницу, бросил бы на горячую землю... Настасья надвигала на глаза платок, отвертывала от Петрухина пылающее лицо. Перед селом вдруг забеспокоилась.
-- Ох, Алексей, не подождать ли тебе здесь, кабы чего не вышло.
Алексей внимательно посмотрел в озабоченное лицо Настасьи, понял Настасьину боязнь.
-- Ну что ж, пожалуй, я здесь побуду, заедешь потом.
Кузница стояла на самом краю села, у поскотины. Настасья остановилась у кузницы.
-- Ну, вот тебе и кузня.
Алексей спрыгнул с брички и пошел в кузницу. У наковальни работал худощавый, среднего роста человек. Задержался на миг, хмуро глянул на Петрухина острыми серыми глазами и вновь заработал молотком. У мехов возился хозяин.
-- Здравствуйте, -- сказал Алексей, -- мне бы вот ножи сварить.