Переступая в последний раз порог канцелярии, Иван Иванович чувствовал, что для него всё гибнет, и какое-то дикое, весёлое отчаяние охватило его. Какое-то бесстыдство овладело им. Ему захотелось бесстыдничать, приводить всех кругом в ужас, негодование, пить чашу презрения.
На пороге он обернулся и крикнул на всю канцелярию:
-- Хотите я к вам, ко всем, интервьюеров пришлю?! Ах, хорошо, подлецы, интервьюировать умеют!
Он ожидал воплей негодования, угроз, криков: "вывести его!"
В ответ было гробовое молчание.
И среди гробового молчания Иван Иванович, бледный, шатающийся, вдруг обессилевший, вышел из канцелярии. Даже швейцар не надел ему в рукава, а набросил на плечи шинель.
-- Погиб, погиб! -- шептал Иван Иванович, идя домой пешком.
А вечером в его квартире шёл дым коромыслом. Иван Иванович... праздновал своё изгнанье в кругу репортёров, пил, плясал для них русскую и кричал:
-- Выгнали! Слава Богу! Теперь я свободен! Теперь я ваш! Интервьюируйте меня по 24 часа в сутки! Пусть публика знает все мои мысли! Ничего сокровенного у меня нет!
И отвечал сразу на шесть вопросов по шести разным предметам.