И он интервьюировался, интервьюировался, интервьюировался с каким-то бешенством, говорил обо всём: о Чемберлене, огуречном рассоле, древних языках, о том, что знал, и с особым наслаждением о том, чего вовсе не знал.
Но вот звонки в квартире Ивана Ивановича стали раздаваться всё реже и реже...
Редакторы более не принимали интервью с Иваном Ивановичем:
-- Надоел! Во всех газетах!
Репортёры развращали других действительных статских советников и даже на улице, при встрече с Иваном Ивановичем, вскакивали на первого попавшегося извозчика и уезжали, крича:
-- Поскорее!
Потянулись истинно тяжкие дни. Иван Иванович, говорят, перестал курить свои гаванские сигары и курил самые скверные папиросы.
-- Репортёром пахнет!
Это создавало бедняге иллюзию. Целые дни, говорят, он сидел один, разговаривая вслух сам с собою, задавая сам себе нелепые вопросы и давая на них самые нелепые ответы.
-- А как вы думаете, ваше превосходительство, может Патти ещё раз выйти замуж? -- спрашивал он себя, слегка изменив голос, и отвечал своим собственным голосом: