На шесть рублей в Ростов-на-Дону не доедешь. Назад вернуться нельзя: с Гомиловским всё кончено, и квартирная хозяйка не пустит: "Ведь уехала, матушка, сказала, что совсем, и одиннадцать рублей получила". К себе в деревню ехать: там никого нет, мать, и та бросила деревню, жили они, по показанию односельчан, "страшно бедно". В Петербурге есть брат, но тому самому есть нечего, его:
-- Посетило несчастье: третий год дети нарождаются!
Без паспорта, с ребёнком нигде не возьмут.
Что же? Голодная смерть и ей и ребёнку?
Могла ли, при таких условиях, истощённая голодом, болезнью, побоями, только что вставшая с постели после тяжкой болезни девятнадцатилетняя женщина обезуметь от ужаса, от отчаяния?
Могла ли она не обезуметь, вышвырнутая с ребёнком умирать на улицу?
Она рассталась с Гомиловским утром и целый день, не евши, бродила по городу, сидела где-то на скамейке и думала.
Какие другие мысли, кроме полных отчаяния, до безумия доводящих мыслей, могли приходить ей в голову?
Как она совершила преступление?
Марья Татаринова говорит, что она задушила ребёнка платком, тем старым шёлковым платком, которым она повязывала голову ребёнка, любуясь: "Какая Клавдюшечка хорошая да пригожая".