Среди выкинутых за ночь на берег мёртвых дельфинов, водорослей и разноцветных ракушек он находил подчас обломки корабельных досок, осколки мачт, обрывки просмолённых верёвок.
Эти страшные находки говорили о страшной Драме, разыгравшейся где-то там, в дали морского простора.
Как хищники, волны подхватили судно и унесли его в открытое море. Как разбойники, они кинулись на него, обрушились тысячами ударов и разделили свою добычу между собою на тысячи кусков. Они играли доставшимися кусками добычи, дарили их друг другу. Старый седой вал, вдоволь наигравшись, принёс свой кусок к Аю-Дагу, выкинув его на берег и, рассмеявшись миллиардами бриллиантовых брызг, ушёл в море за другою добычей.
За этот обломок, быть может, судорожно хватались посиневшие, холодеющие руки, — и батюшка молился за погибших, «имена же их, Господи, Ты веси».
Целые дни он наблюдал с вышки, не забелеет ли где парус, чтоб благословить пловцов.
А вечером, если море было спокойно, уходил на покой в свою пещерку.
Если же море металось и ревело, он, вероятно, всю ночь стоял на коленях, служил панихиды и молебны.
По крайней мере, те, кого бушующие волны, застигнув врасплох, подносили к утёсам Аю-Дага, среди секундного затишья, которым сменяется шум и рёв бушующих волн, слышали доносившийся с ветром с берега одинокий старческий голос, певший святые молитвы.
Так жил добрый старец вблизи вечно бушующего моря.
Всегда бурливое, оно особенно ревёт и бушует теперь в святую пасхальную ночь.