Говоря с "самим Михайловским", она краснела.
И становилась еще лучше.
Седой Николай Константинович, видимо, любовался ею.
Как художник.
Как живой красивой статуэткой.
И, думаю, нарочно приводил ее в смущенье, чтоб ярче вспыхивало на красивых щеках зарево румянца и больше блестели глаза.
Передо мною был:
-- Тот Михайловский.
Над мыслями которого мы в спорах проводили ночи напролет где-то на чердаках.
Его статьи гремели как гром.