Если въ тотъ страшный мигъ, когда Сазоновъ, на глазахъ Плеве, подбѣгалъ къ каретѣ съ поднятой бомбой, -- въ головѣ фонъ-Плеве успѣла пронестись хоть одна мысль, -- эта мысль, навѣрное, была:
-- Чего смотритъ полиція?
И если душа человѣка, оставляя эту юдоль печали, могла бы судить, -- душа фонъ-Плеве и въ эту минуту обвинила бы, говоря полицейскимъ же языкомъ, въ происшествіи не страшную политику, озлобляющую умы и сердца, не политику, вкладывающую бомбы въ тѣ руки, которыя охотнѣе держали бы мирное перо, не терроръ, вызывающій терроръ, -- а только того бѣднягу охранника-велосипедиста, который налетѣлъ на Сазонова слишкомъ поздно.
-- Плохо ѣздитъ на велосипедѣ, -- оттого все и случилось.
Долженъ былъ во-время налетѣть.
Тащить и не пускать.
Полицейскій можетъ видѣть истинныя причины...
Въ Полтавѣ вспыхнули безпорядки.
Заѣхавъ въ Троице-Сергіеву лавру, словно онъ былъ Димитрій Донской и ѣхалъ воевать противъ татаръ, а не русскихъ же людей...
Лавра не дала ему только Пересвѣта и Осляби.