-- Кто это у васъ, такъ надрывается? -- спросилъ я у лакея.
Лакей осклабился:
-- А это г. приставъ... Чудесно поютъ, хоть и по счетамъ не платятъ. Большое удовольствіе!
И онъ назвалъ мнѣ того самаго пристава, который утромъ занимался въ участкѣ "психологіей".
Приставъ на слѣдующій день самъ "сознавался" мнѣ:
-- Слабость! Только и мечтаю, -- вотъ всѣ эти допросы кончу, -- въ Одессу поѣхать: г. Фигнера въ "Онѣгинѣ" послушать. "Куда, куда вы удалились!" Ахъ!
Но добавлялъ:
-- Хотя истинная моя симпатія... Не патріотично, можетъ-быть. Но итальянцы! Какъ, подлецы, поютъ! Арамбуро, напримѣръ, мерзавецъ! "Лючію" или "La donna è mobile" ["Сердце красавицъ склонно к измѣнѣ" (ит.)]. Что жъ это такое? Наши, -- что подѣлаешь! Тужатся. А итальянецъ! Какъ птица, подлецъ, поетъ. Словно для своего удовольствія! Самъ каждой нотой любуется! Свободно, легко. Истинное "бэль-канто" только у итальянцевъ и найдешь! Прямо скажу: только и живу, когда оперу слушаю. Да самъ вотъ еще споешь. Сердце на волю отпустишь. Пусть полетаетъ!
И чуть не со слезами на глазахъ пояснялъ:
-- Мнѣ бы по склонностямъ въ консерваторію слѣдовало. Можетъ бы, міръ чаровалъ. Да папенька былъ человѣкъ строгій: въ участокъ въ писаря отдалъ. Теперь бы и могъ, конечно, учиться. Да поздно. Верхи тремолируютъ. Да и въ среднемъ регистрѣ провалъ. Служба. Стоишь на холодѣ у подъѣзда въ театрѣ и "do" теряешь. Развѣ эта служба для тенора? Слѣдующій!