-- Ну, а потом, в Морге, ведь вас подводили к трупу?
-- Да ведь я же разбил ей голову!
-- Ну, ну!
-- Ну и стоим. Я испуган, она испугана. Она как закричит, я к ней: "Не кричите! Ради Бога, не кричите!" Она пуще. "Не кричите же! Да не кричи же ты, тварь!" Я схватил, что попалось под руку. Потом оказалось, это был стакан для воды на ночном столике, мне показывали, тяжёлый такой, литой. Тогда я ничего не помнил. Просто вскочил на кровать и ударил женщину по голове, чтобы не кричала. А она упала, и ещё сильнее. Орёт. Я её и начал молотить, Молотил-молотил, -- смотрю, чего ж я её? Она уж мёртвая. Так насилу в себя пришёл от испуга. А тут, слышу, топот, крики, бегут. Смотрю на столе какие-то склянки, думаю: "отравлюсь"! Хватил чего-то из хрустальной склянки, весь рот обожгло и после, когда сидел в полиции, от лица очень хорошо пахло.
-- Ну?
-- В эту минуту меня и схватили. Прислуга, консьерж, полиция. Здорово-таки поколотили. Должно быть, барышня им очень хорошо платила, так жаль. Потом уж на суде узнал, что она была кокотка.
-- Прислуга всегда любит кокоток! Вы попали в преглупую историю! -- заметил Жак Майо.
-- Да уж чего глупее! -- вздохнул Пьер Верно.
Они сидели вместе, ожидая смертной казни. По обыкновению, просьба о помиловании идёт к президенту.
Но в те времена это было простой формальностью, только затягивавшей дело. Сади-Карно никогда никого не миловал. Это он называл "не вмешиваться в дела правосудия".