6 Выступая на процессе по делу адвокатов О. Штейн Базунова и Аронсона, защитник М.Г. Казаринов сказал: "У нее еще был мотив для бегства, мотив, перед которым все остальные бледнеют, как мерцание свечи перед пламенем пожара. Этим пожаром была любовь, охватившая за последние годы чувственную натуру Ольги Штейн, та любовь, которая властно царит в сердце женщины, уже перешедшей за последние рубежи своей молодости и подобно осеннему закату в последний раз озаряет увядающую природу багровыми лучами и рядит ее в пурпур и золото.
Это была любовь к Шульцу <...>.
Эта любовь и является главным мотивом бегства. Что предстояло Ольге Штейн в случае обвинения -- заключение, быть может, долголетнее, арестантский халат, забранное решеткой оконце, щелканье дверного замка, ведь это смерть иллюзий, смерть любви, смерть всему, чем живет женское сердце!..
И от этого призрака смерти она бежала, бежала, уговорившись с Шульцем, что он последует вскоре за нею" (цит. по: Речи известных русских юристов. М., 1985. С. 178).
7 Адвокат В.А. Жданов был тесно связан с эсерами, помогал им материально. Находясь в ссылке в Вологде, подружился с Б.В. Савинковым. В 1905 г. защищал И.П. Каляева, убийцу великого князя Сергея Александровича. В 1907 г. он был осужден на четыре года каторжных работ по делу социал-демократов.
8 В статье "О.Я. Пергамент и дело Штейн" (Рус. слово. 1909. 19 мая) Дорошевич говорит об одной улике, свидетельствующей, "что Пергамент принимал "вне-адвокатское" участие в судьбе Штейн", -- составлении от имени Шульца проекта телеграммы на имя сбежавшей Штейн. И вместе с тем подчеркивает: "Он сам признал, что американский адрес Ольги Штейн он дал Шульцу", а телеграмму из Америки от 10 февраля 1908 г. от доверенного лица Штейн с просьбой выслать деньги, в которой содержался этот адрес, предоставил в распоряжение следствия, чем "содействовал, поскольку мог, поимке преступницы". Факт сокрытия Пергаментом такой улики, как телеграмма от 5 декабря 1907 г., посланная Штейн уже во время побега, Дорошевич оправдывает тем, что к этому времени адвокат "отказался от дальнейшего ведения дела Штейн и возвратил гонорар за защиту". Относительно еще двух телеграмм, полученных Пергаментом от Штейн из-за границы и предназначенных Шульцу, он пишет, что нет никаких указаний на то, что Пергамент выполнил ее просьбы и общался с Шульцем, что, по его мнению, доказывает и тот факт, что последний, несмотря на страстные призывы к "мальчику" Приехать, "ни за какую границу не ездил". Поэтому "не только никаких "улик" -- никаких указаний на письменные сношения Пергамента с Ольгой Штейн во время ее побега нет. Улик, доказательств никаких. Остается голый оговор". Дорошевич особо останавливается на том, что касающиеся организации побега показания Штейн и ее любовника свидетельствовали об их желании почему-то "законопатить" именно Пергамента и обелить двух других причастных к побегу защитников -- Аронсона и Базунова. Он ясно дает понять, что связывает эту выявившуюся на суде "линию" с той травлей, которой подвергался Пергамент, как депутат 3-й Думы, со стороны черносотенцев: "Ничуть не удивимся, если г-жа Штейн будет избрана председательницей "Союза русского народа" на место г. Дубровина". Дорошевич считал, что Штейн шантажировала Пергамента: "Таково дело, где, несомненно, шантажом человек был загнан в гроб".
9 Парафраз части поговорки "Коготок увяз -- всей птичке пропасть".
10 О.Я. Пергамент покончил с собой, отравившись морфием.
11 Процесс по делу адвокатов Г.С. Аронсона и Л.А. Базунова проходил в Петербургском окружном суде в октябре 1909 г. Они вместе Е.А. Шульцем обвинялись в том, что склонили Ольгу Штейн "скрыться от суда и угрожавшего ей наказания <...> и способствовали ей в осуществлении сего побега..." (цит. по: Речи известных русских юристов. С. 166). Характеризуя участие в этом деле О.Я. Пергамента и саму его личность, защитник М.Г. Казаринов сказал: "Пергамент был слишком крупной величиной; известность его как юриста, как ученого, как общественного деятеля шла за пределы России. Колоссальная эрудиция, знание в совершенстве почти всех европейских языков, поразительная трудоспособность и крупное ораторское дарование выделяли его в число людей выдающихся. Окончив математический факультет, он посвятил было себя первоначально преподаванию математики, но призвание звало его в другую область, и, сдав экзамен наук юридических, он поступил в ряды одесской адвокатуры, где сразу же был избран председателем первого Одесского совета присяжных поверенных. Но известность его вскоре пошла за тесные пределы адвокатского сословия, и мы видим, что он избирается сначала членом Одесской городской думы, а затем депутатом во вторую и третью Государственную думу, где, не бросая адвокатуры, работает почти во всех комиссиях, связанных с рассмотрением правовых вопросов. "На меня, -- говорит Ольга Штейн в одном из показаний у судебного следователя, -- Пергамент производил неотразимое впечатление". Действительно, он обладал секретом чарующе влиять на людей. Громадные познания и способности как-то мягко прикрывались прирожденным внешним изяществом, красивые мысли свободно облекались в легкие пелены стройной речи. Редко кого природа столь щедро наделяла своими дарами. Дано было все. И что из этого всего извлек он лично для себя, для своего благосостояния? Жизнь скитальца, громадные долги, вечные преследования кредиторов, описи, переписывание векселей с наращением непомерных процентов, бессонные ночи над изнурительной ответственной работой, столкновения с сильными мира сего, нападки, дуэли и трагическая смерть в расцвете сил и лет. Блестящий математик, не умел он внести расчета в собственную жизнь, блестящий юрист проиграл безрассудно процесс своей собственной жизни. Еврей, говорят, да, еврей, но именно среди этой нации, в силу тысячелетней ковки ее на многих наковальнях, и появляются время от времени натуры высокого художественного чекана. Мало пригодные для обращения в жизни, не думающие о завтрашнем дне, с расточительностью принцев разбрасывающие направо и налево данные им судьбою сокровища, бродят они по верхам жизни и в конце концов теряются в горных путях. Таким представляется мне и Пергамент. <...>
Думается мне, что Пергамент в силу многогранности своей натуры, в силу многосторонности своей деятельности к делу Штейн отнесся более как кавалер к даме, чем как профессиональный адвокат к клиентке. Он сразу взял неверный, слишком высокий тон, поддерживая в ней уверенность, что она будет оправдана с триумфом и вынесена из суда на руках. Под этот тон подлаживаются и все дальнейшие отношения между ними <...>.