Но полицейский долго рассматривает, читает, — словно ищет каких-то условных знаков.
Одних пропускает. Других останавливает:
— Нельзя.
И сколько ни спорьте, — перед вами двойная живая стена из полицейских, за ней четверная стена из солдат.
Я не могу утверждать, выдавались ли билеты, могущие попасть в сомнительные руки, с особыми знаками, сами ли полицейские с полицейской психологией выбирали таких, которые «хоть и не демонстранты, но могут быть демонстрантами».
Но происходило что-то странное и таинственное.
Едва где-нибудь скоплялась кучка людей, — на них, словно ненароком, маршировал взвод солдат, и маршировал до тех пор, пока отступавшая кучка не рассеивалась окончательно.
Но с неба лило как из ведра. Ни о какой демонстрации не могло быть и речи.
И все эти военные экзерцисы проделывались просто-напросто над злосчастными иностранцами с Бедекерами и огромными биноклями бегавшими по лужам, по колено в воде, по самой большой площади в мире.
Храм Петра с восьми часов был полон народом.