Осторожно, боязливо подняв прикованную к руке соседа руку, они влезали в крошечные каретки.
Кучера защёлкали бичами, заорали благим матом на одров, и шествие тронулось.
Впереди две шеренги солдат.
По обеим сторонам кортежа — по ряду солдат и по ряду карабинеров. По карабинеру на козлах. По карабинеру на задней подножке кареты.
Две шеренги солдат сзади.
Повезли двенадцать, — остальные остались в суде, ждать, пока вернутся за ними. Суд, оказывается, потому так рано и кончается, чтоб успеть засветло перевезти всех в тюрьму.
Ночью их среди сочувствующего населения возить не решаются.
Я пошёл за этим печальным ужасным шествием вплоть до самой тюрьмы.
За две недели население привыкло к этому зрелищу. Смотрели спокойно, дружески кивали арестантам, перебрасывались какими-то знаками.
Мэру Маравилья, ехавшему в первой каретке, кланялись все, видимо, знакомые и незнакомые.