Среди репортеров нет более людей, пишущих "еще" с четырьмя ошибками.
Им не нужно залезать под столы, чтоб подслушивать, что происходит в заседаниях, -- они желанные гости во всяком учреждении, не боящемся света.
К ним лично относятся, как относились, например, к покойному В.О. Клепацкому, -- с таким же точно почтением, как и ко всякому честному человеку, занимающемуся полезным общественным делом.
И только одно, -- они все еще не решаются, не могут решиться сказать громко и открыто, с гордостью и достоинством:
-- Я репортер!
"Пустяк!" -- скажете вы.
Посмотрел бы я, что сказали бы вы, если б вам неловко было назвать ту профессию честной, которою вы занимаетесь!
Вчера хоронили моего дорогого товарища В.О. Клепацкого, и это горькое чувство обиды шевелилось в моей душе; его не могли сгладить даже всеобщие сожаления, которые окружали безвременную могилу этого честного уважаемого газетного труженика.
Мне думалось:
-- Да! Ты служил великому делу -- гласности. Ты был "только репортер", но ты помогал суду быть "гласным" судом, передавая отчеты об его заседаниях в газете. Ты помогал дать нравственное удовлетворение правым и обиженным, доводя до всеобщего сведения судебные приговоры. Да! Ты пользовался заслуженным уважением как человек. Но почему-то ты, честный слуга честного дела, не мог с гордостью назвать своей профессии: "Я репортер"! Как скоро умирают люди, и как долго живут предрассудки...