За две недели население привыкло к этому зрелищу. Смотрели спокойно, дружески кивали арестантам, перебрасывались какими-то знаками.
Мэру Маравилья, ехавшему в первой каретке, кланялись все, видимо, знакомые и незнакомые.
Шествие, -- хотя и одры, -- подвигалось довольно быстро. Босые и простоволосые жёны и почти раздетые детишки едва поспевали бегом.
Моё внимание обратила на себя молодая женщина, беременная, с красивым типичным южно-итальянским лицом.
Она запыхалась от бега и почти упала на траву, когда кареты подъехали к тюрьме.
Она лежала на траве, красная, с мокрыми волосами, едва переводя дыхание.
Заметив, что я смотрю на неё, один из толпы подошёл, снял шапку, поклонился и кивком головы указал на измученную женщину.
-- Синьор, быть может, желает?!
Я отступил от него почти с ужасом:
-- Да это кто?