Он пишет, потом переделывает так, что не остается слова на слове. Потом переделывает опять наново, потом снова с начала до конца, кует, гранит, чеканит свои слова.
И преднамеренная словно небрежность речи... А, великий мастер! Этой тончайшей из тонких ваших работ! Вы нарочно делали так, искуснейший художник.
Софья Андреевна рассказывала "про чуткость Льва Николаевича".
-- Я переписывала недавно его рассказ. Там было выражение, которое мне показалось неподходящим: "король ходил". Мне показалось, что это неудачно. Я пошла к Льву Николаевичу и говорю: "Вот тут у тебя я слово не разобрала. Что это написано?" Он посмотрел: "Ходил". -- "А, хорошо". Я ушла. А через три дня он приходит ко мне, улыбается и говорит: "А все-таки я оставил: "король ходил"". Какая чуткость!
Она удивлялась чуткости только Льва Николаевича. Так, с полунамека понимали друг друга Лев Толстой и его "всегдашняя переписчица".
Как царь показывает гостям часть своих владений, -- Толстой по-царски угостил своих гостей: позволил прочесть свой новый рассказ, сам с чудесной скромностью, даже со стыдливостью на лице, во всей фигуре, походке, -- со стыдливостью сконфуженного автора, уйдя на время чтения в другую комнату.
Было вечером, Софья Андреевна должна была надеть пенсне, -- но она никому не поручила четко переписанной рукописи и двадцатый раз, вероятно, прочла вслух раз пять ею переписанный рассказ, -- с таким увлечением, словно то, что она читала, было новостью и для нее.
Она никому не дала переписать ни одного его рассказа, никому не уступила своего места: сидеть в соседней комнате на страже, пока Толстой пишет.
Его "всегдашняя переписчица", ревнивый страж его вдохновения!
И когда за обедом, случайно, почему-то речь зашла о смерти, Софья Андреевна просто, спокойно, -- умно, просто философски спокойно, -- сказала: