Был в ней великолепен.
Да он и в жизни, маленький, больной и умный, был Афоней.
Жил он, по бедности, у Писарева.
И большой Писарев очень любил его, несмотря на угрозы "вышвырнуть Модеста в форточку", укусы и брань, которой Василий Васильевич награждал его в спорах и за игру:
- Вы-с, извините-с меня-с, Модест Иванович-с, сегодня-с как сапожник-с играли-с! Разве-с такие-с бывают-с Иваны-с Грозные-с? Да и какая же-с Александра Яковлевна Глама-Мещерская-с Василиса-с Мелентьева-с? - шипел он.
Критик, как все неудачники, он был жестокий. Каково ему было смотреть наши детские ломанья! Только иногда он отводил душу:
- Вы бы сказали этому барчуку, что ему не Анания Яковлева играть, а таблицу умножения учить! "Грифель!" - как говорит Несчастливцев. Пифагоровы штаны!
И он возился с "барчуками":
- Если бы не бедность!
Отставной артист Александрийского театра "дедушка" Алексеев всех находил: